— Ты опять не ел? — Галина Петровна поставила кастрюлю на стол с таким грохотом, что сосед снизу наверняка решил, что началось землетрясение. — Я встала в шесть утра, варила этот борщ три часа, а ты сидишь с видом покойника и говоришь, что не голоден?
Андрей поднял глаза от ноутбука. Тридцать два года, виски уже чуть тронуты сединой, под глазами — фиолетовые тени от бессонницы.
— Мам, я работаю.
— Ты всегда работаешь. Ты и в гробу будешь работать — руки на клавиатуре сложат, чтоб не скучал.
Она уже разливала по тарелкам, не спрашивая. Борщ — густой, тёмно-красный, с жирными блёстками на поверхности. Запах разошёлся по всей кухне и пробрался даже в коридор, где стояли три пары обуви — его кроссовки, её тапочки в цветочек и ещё одна пара. Женская. Изящная.
Андрей заметил, куда она смотрит.
— Это Катины, — сказал он коротко.
— Я вижу, что не мои. — Галина Петровна села напротив, подперла щёку кулаком. — Она хоть кормит тебя нормально?
— Мам.
— Я просто спрашиваю.
— Нет, ты не просто спрашиваешь. Ты никогда ничего просто не спрашиваешь.
Она обиженно поджала губы, но в глазах мелькнуло что-то острое — не обида, а расчёт. Галина Петровна умела обижаться стратегически. Двадцать лет она растила сына одна, после того как его отец ушёл к другой женщине с двумя детьми и кредитом на машину. Она научилась давить на нужные точки так же точно, как хирург давит на артерию.
— Ешь, — сказала она. — Остынет.
Андрей закрыл ноутбук. Взял ложку. Борщ был, надо признать, идеальным — кислым ровно настолько, насколько нужно, со свининой, которая таяла.
— Вкусно, — сказал он.
— Знаю.
Пауза. Ложка звякнула о тарелку.
— Она беременна, — произнёс Андрей, не поднимая глаз.
Галина Петровна не шелохнулась. Только пальцы на кружке с чаем сжались чуть сильнее.
— Давно знаешь?
— Неделю.
— И молчал.
— Да.
Она встала. Подошла к окну, посмотрела во двор, где дети гоняли мяч между припаркованными машинами.
— И что вы решили?
— Ничего ещё. Поэтому и молчал.
Катя появилась в его жизни два года назад — пришла на собеседование в его маленькую контору, положила резюме на стол и сказала: я не умею делать кофе и не буду. Он взял её на следующий день.
Галина Петровна познакомилась с ней через полгода. За ужином сидела прямо, ела аккуратно и задавала вопросы — тихо, почти ласково, как умеет только она. Откуда родители, где работали, сколько братьев и сестёр. Катя отвечала коротко. После ужина, когда Андрей вышел курить на балкон, Галина Петровна помыла за ней тарелку и вполголоса сказала:
— Ты умная девочка. Слишком умная, чтоб быть простой.
Катя тогда улыбнулась — не обиделась, не растерялась.
— А вы слишком проницательная, чтобы притворяться, что это комплимент.
С того вечера между ними установилось что-то похожее на перемирие двух держав — вежливое, настороженное, с постоянной готовностью к манёвру.
Теперь Андрей сидел на кухне матери и смотрел в остывающий борщ, пока она стояла у окна и молчала. Молчание у неё было тоже особенное — не пустое, а наполненное, как вода перед закипанием.
— Она хочет оставить? — спросила наконец Галина Петровна, не оборачиваясь.
— Да.
— А ты?
Он помолчал секунду дольше, чем нужно.
— Я тоже.
Она обернулась. Посмотрела на него — долго, так, как смотрят на человека, которого знают наизусть, но всё равно каждый раз ищут что-то новое.
— Тогда чего ты сидишь здесь и ешь борщ, а не там, с ней?
Катя встретила его в дверях — в его старой футболке, с телефоном в руке. По лицу сразу было видно: звонила. И не дозвонилась.
— Ты был у матери, — сказала она. Не спросила.
— Да.
— И рассказал ей.
— Да.
Она прошла на кухню, поставила чайник. Движения — точные, немного деревянные, как у человека, который держит себя в руках из последних сил.
— И что она сказала?
— Спросила, почему я здесь, а не с тобой.
Катя усмехнулась — коротко, без веселья.
— Умная женщина.
— Всегда была.
Чайник загудел. Она достала две кружки, пакетики чая, мёд в маленькой баночке — всё автоматически, не думая. Андрей сел за стол, убрал в сторону её ноутбук, стопку бумаг с пометками.
— Кать. Нам надо поговорить по-настоящему.
— Мы и так говорим.
— Нет. Мы ходим вокруг. Уже неделю.
Она поставила перед ним кружку. Села напротив — там, где час назад сидела его мать, и от этого совпадения у него слегка перехватило горло.
— Ты боишься, — сказала она. Тихо, без обвинения.
— Да.
— Я тоже.
Пауза. За окном — вечер, фонари, чья-то собака лает через двор.
— Твоя мать будет лезть, — произнесла Катя. — Ты это понимаешь? Она будет давать советы, приезжать без звонка, учить меня, как пеленать и что варить.
— Понимаю.
— И ты будешь стоять между нами и не знать, чья сторона твоя.
Он не ответил. Потому что она была права — и они оба это знали.
— Она позвонила мне сегодня, — сказала Катя вдруг.
Андрей поднял голову.
— Когда?
— Час назад. Пока ты ехал.
— Что она сказала?
Катя обхватила кружку обеими руками. Посмотрела в чай.
— Сказала: я знаю, что мы с тобой не подруги. Но я хочу, чтоб ты знала — этот ребёнок будет любим. Это я тебе обещаю.
Андрей молчал. Что-то сдвинулось в груди — неловко, как сдвигается мебель, которую двигали не один год.
Галина Петровна приехала через три дня. Без звонка.
Катя открыла дверь — в халате, с влажными волосами — и они посмотрели друг на друга. Секунда. Две.
— Я привезла пирог, — сказала Галина Петровна. — С яблоками. Можно?
— Можно.
На кухне было тесно втроём. Андрей заварил кофе, мать нарезала пирог, Катя сидела у окна и смотрела, как они с матерью существуют в одном пространстве — аккуратно, как два магнита одного полюса, которых кто-то заставил лежать рядом.
— Ты плохо выглядишь, — сказала Галина Петровна Кате. Не грубо — констатируя.
— Токсикоз, — ответила Катя.
— Знаю. Я с Андрейкой четыре месяца с ведром обнималась. — Она пододвинула ей кусок пирога. — Ешь. Яблоки помогают.
— Мам, — начал Андрей.
— Что мам? Я правду говорю.
Катя взяла пирог. Откусила. Что-то в её лице чуть смягчилось — совсем немного, почти незаметно.
— Вкусно, — сказала она.
— Знаю, — ответила Галина Петровна — точно так же, как три дня назад сказала сыну. И Андрей вдруг понял, что это не высокомерие. Это просто язык, на котором она умеет говорить о любви.
Потом — резко, без перехода — Катя спросила:
— Вы будете пытаться им управлять? Ребёнком. Нами.
Тишина стала такой плотной, что её почти можно было потрогать.
Галина Петровна не отвела взгляд.
— Буду, — сказала она ровно. — Потому что я так устроена. Но ты можешь мне отвечать. Я не хрустальная.
Катя смотрела на неё. Долго.
— Договорились, — сказала она наконец.
Андрей выдохнул — только сейчас понял, что не дышал последние полминуты.
Они сидели ещё час. Пирог кончился. Галина Петровна рассказала про Андрея в три года — как он прятал котлеты в кармане, чтоб не есть. Катя засмеялась — по-настоящему, первый раз за дни.
Когда мать уходила, в коридоре она остановилась. Посмотрела на ту изящную пару туфель у стены.
— Хорошие туфли, — сказала она Кате. — Только каблук сотрётся быстро. Береги.
Катя поняла, что она говорит не только про туфли.
— Постараюсь.
Дверь закрылась. Андрей обнял Катю сзади, положил подбородок на плечо.
— Ну и как? — спросил он тихо.
Она помолчала секунду.
— Она страшная женщина.
— Угу.
— И пирог у неё хороший.
— Угу.
— Позвони ей завтра, — сказала Катя. — Скажи спасибо.
Он улыбнулся — в её волосы, чтоб не видела.
— Сама позвони.