Иван Солоневич - человек феерической судьбы: однокашник Николая Гумилёва, белогвардеец, один из изобретателей самбо, выступал с Иваном Поддубным, сбежал из СССР в 1932, активный изобличитель советской лагерной системы, настолько враг советской власти, что это, в отличие от Ивана Ильина, например, привело к сотрудничеству с нацистами (Солоневич пишет, что пытался убедить Альфреда Розенберга не воевать с Россией) и эмиграции после их поражения из Германии в Южную Америку, вдобавок ещё и со сложными, на грани смертоубийства, отношениями с большим количеством русских эмигрантов-антисоветчиков.
"Народная монархия" позиционируется, как развивающая мысли Льва Тихомирова, высказанных в "Монархической государственности" (автор её часто упоминает).
Начало с констатации: Белое движение монархическим не было.
Непоправимая слабость социалистических проектов в их общечеловечности, неизбежно вызывающей сопротивление конкретного народа, и вынужденных террором прививать коллективизм в ущерб реально существующим чувствам семьи, собственности и нации.
Российская интеллигенция - кооператив изобретателей, наперебой предлагающий русскому народу украденные у нерусской философии патенты полного переустройства и перевоспитания тысячелетней государственности.
Революция - катастрофа, но у неё есть объективные причины.
Русские национальность, государственность и культура отражают индивидуальные особенности русского народа, русская государственность сверхнациональна.
"Рим и Лондон богатели за счёт ограбления своих империй, центр русской государственности оказался беднее всех своих "колоний". Но оказался и крепче".
Литература отражает только клочки национального быта, Лев Толстой - разочарованный крепостник, а Леонид Андреев описывал лишь свои алкогольные кошмары и т.д.
"Не Обломовы, а Дежнёвы, не Плюшкины, а Минины, не Колупаевы, а Строгановы, не "анархические наклонности русского народа", а его... государственный инстинкт"; "Пропасть между пописывающим барином и попахивающим мужиком...".
Три группы пытающихся объяснять русскую историю - утописты (экспериментаторы: коммунисты и представители других экстремистских идеологий), республиканцы (догматики механического переноса общеевропейских идей) и условные монархисты (наиболее пострадавшие от революции и наиболее удалённые от русского народа).
Главная проблема формирования будущего - преодоление чужеродности русской интеллигенции народу, причём перевоспитывать имеющуюся бессмысленно, а перевоспитывать тысячелетнюю нацию - совершеннейший абсурд.
Классические курсы русской истории написаны питомцами западно-европейских кафедр, русский язык с трудом усвоившими, и дворянских усадеб, его почти начисто забывшими.
Русский народ не миролюбив и не ленив.
Революция - уничтожение русским народом навязанной ему Петром I жёсткой иностранной конструкции государства (завершение исторического этапа Санкт-Петербургской России), оседлавшие её красные догматики - из враждебной народу утопической интеллигенции (и привести могли только в Соловки).
Автор - фанат допетровской Руси: боярская Дума - идеальный представительный орган (распределение власти вместо разделения властей); самоуправление - личная неприкосновенность, гарантированная Судебником 1550 года, губные и земские старосты, системная выборность на местном уровне - от старост до дьячков; судебные заседатели.
Монархия - власть милостью Божией, диктатура - власть Божиим попущением.
Лидеры февральского переворота полагали, что светят собственным светом, оказалось, что отражённым светом монархии - потухла та, потухли и они, после чего началась уже настоящая революция.
Главная угроза посткоммунистической России - бюрократия, которая для сохранения власти неизбежно выдвинет диктатора, единственная положительная альтернатива которому - монарх.
"Весь советский государственный строй есть строй социалистической бюрократии, ставшей самоцелью".
Монархия сдерживает социальные эксперименты и удерживает от взаимной резни.
"...монархизм имеет своё трезвое преимущество: он исходит из реального прошлого".
Отрицание византийских корней русской монархии.
"Никакого выбора, никаких заслуг, а следовательно и никаких споров". Монарх может проиграть войну, а диктатор нет; гений в политике хуже чумы; монарх способен предпочесть интересы нации интересам "общества".
Критика отечественных гуманитарных наук с упрёком в их не адекватности действительности, олицетворением которой и объектом насмешек, личных довольно, автор выбрал Николая Бердяева (и Павла Милюкова - "жулика и идиота") - "Бердяй Булгакович Струве-Милюков".
"...русский правящий слой раскололся на две части: революцию и бюрократию. На дворянина с бомбой и дворянина с розгой".
Революцию делают, и востребованы в политике в целом, неудачники и отбросы, люди не состоявшиеся жизненно и профессионально.
"С точки зрения материализма вообще, а марксизма - в частности, непонятна ни разница в судьбах отдельных людей, ни разница в судьбах отдельных народов".
Человек хочет быть сильнее, умнее, красивее ближнего своего, или хотя бы казаться.
Второй заход разоблачения русской литературы, по которой о России ошибочно судили и судят иностранцы - из русской реальности кривое зеркало литературы не отразило почти ничего.
О героях Толстого: или карикатура вроде Каренина или ерунда вроде Каратаева.
Русские гуманитарии ошиблись во всём - и в анамнезе, и в диагнозе, и в прогнозе.
Ближе к середине работы автор предлагает свою версию русской истории.
""марксистская историография" сконсолидировалась в окончательный шулерский притон"; "от Рюрика и Синеуса до Ленина и Сталина"; "в славной когорте марксистских начётчиков советские... за ГПУ и Главлитом, как за каменной стеной".
Варяжская теория не стоит обсуждения в принципе из-за отсутствия следов варягов; основное в национальном характере - сочетание агрессии, упорства и уживчивости.
Многократные повторения одной и той же мысли или удачной метафоры изрядно раздражают, Иван Лукьянович, ну я уже всё со второго раза понял, не надо третьего.
Крушения государственности трижды были обусловлены вторжением феодальной идеологии в Киев, шляхтецкой в Москву и марксистской в Санкт-Петербург.
Признаков, изначально (начиная с Андрея Боголюбского, как минимум) присущих русской государственности, принципиально отличающих её как от западноевропейской, так и от византийской и ордынской, по мнению автора, четыре: сознание государственности и национального единства (тяга к воплощению государственного тела); отсутствие племенной розни; обострённое чувство социальной справедливости; и чрезвычайная способность к совместному действию. Ещё более кратко - сочетание самодержавия и самоуправления, а внутренняя сила народа - в православии.
Русское православие - религия наибольшей надежды и наибольшего оптимизма.
Под мнением автора (моё упрощение) о взаимодействии с властью в желаемой ему России будущего, полагаю, подпишется немалая часть и нынешних соотечественников - заниматься своим делом, не участвовать в представительных органах, не ходить на митинги, доверять монарху, смело доносить на мешающих жить коррупционеров и потенциальных революционеров, воевать при необходимости и не истерить, если царь ошибся - тот ведь не диктатор и право на ошибку имеет.
"Нам, действительно, очень плохо, - намного хуже, чем сегодняшним французам. Но мы ещё повоюем. И мы никак не собираемся - ни родиться подкидышами, ни умирать холостяками".
Автор блестящ в своём запальчивом сарказме, адресованном интеллигенции: историкам и философам, главным образом, парламентариям и другим видным деятелям Февраля - "...наш самый страшный враг не Мамай или Гитлер, а профессора и приват-доценты". Собирательный образ "дидерота" (обобщённого французского энциклопедиста), малограмотными переводами которого которого уже русские гуманитарии пытаются мерять русскую жизнь, не понимая, что этот дидерот сам руководствуется таким же кривым переводом с английского и ничего не способен построить, только уничтожить.
Москва была тяглой империей, Петербург рабовладельческой, а СССР стал каторжной. Категорическое мотивированное неприятие личности и деятельности Петра I - "сказка о сусальной Европе и варварской Москве есть сознательная ложь"; бездны, от которой царь спас страну, автор не видит, в отличие от крепостников-историков - бенефициаров правления; акцентирует внимание на личных качествах - два побега в Лавру (и два с поля боя, причём один до битвы - Нарва и Гродно), один позорнейший плен (Прут); кровожадная лютая жестокость, безобразное пьянство и авантюрные разорительные военные кампании; невнятные с обилием иностранных слов указы и хаотичное государственное строительство с крушением работавших институтов, etc.
Книга, несмотря на всю полемичность (и неоднозначность личности автора) очень понравилась - свежий взгляд на русскую историю, но без какой-либо фоменковщины, спорного много, но оно не навязывается.
Вопросы вневременной стратегии: "...основной вопрос завоевания России - на вопрос о человеческих кадрах, которые будут удерживать завоёванную страну".
Работа интересна ещё и не дворянским и не марксистским взглядом на русскую историю.
От других русских консервативных мыслителей стиль Солоневича отличает афористичность и зажигательность - уже после прочтения нелегко избавиться от его мыслей.
"...при исторически доказанном умственном уровне русского народа - мы монархию восстановим"