— Ты знаешь, кого на дороге сбили в тот день, когда авария была? — спросила старуха и ткнула пальцем в расклад. — Моего внука! Кольку! Это его сбил Вадимка — предатель твой!
В мире будто выключили звук. Вера слышала только гул в ушах, а перед глазами все поплыло. Она схватилась за край стола, чтобы не упасть.
— Как... как это? — прошептала она побелевшими губами. — Не может быть...
— Может, Веруня, может, — Нина Ивановна вытерла слезы. — Он ведь в глаза тебя не видел никогда. Пока суд да разбирательства были, он в тяжелом состоянии в больнице лежал. Вадимка твой, правда, прибегал неоднократно в больницу, видела я его. К внуку ни разу не пустила, но глаза его видела. Знала я, что это он сделал, а жену свою подставил, да только что я могла суду предоставить? Свой расклад или видения? Меня бы за дуру старую приняли, не больше.
Вера слушала и не слышала. Мир рушился, рассыпался на осколки. Тот самый велосипедист, который выскочил неизвестно откуда, который ценой своего здоровья спас женщину с ребенком... Это был он. Николай. Леший. Человек, который приносил ей орехи и ягоды, за которым она ходила в лес, которому рассказывала о своей жизни...
— Сегодня Николай понял, кто ты, — продолжала старуха, и голос ее дрожал. — Спросил имя, фамилию... И сердце его снова кровоточит. Полюбил он тебя, Вера, сильно полюбил. Но видеть больше не хочет.
Вера закрыла лицо руками и зарыдала в голос. Рыдания рвались из груди, сотрясали все тело. Столько боли за один день — невозможно вынести.
— Господи, какое ужасное стечение обстоятельств, какая беда, бабушка Нина! — сквозь слезы выкрикивала она. — За что? За что нам это все?
Она плакала долго, навзрыд, пока слезы не кончились. Потом вытерла лицо рукавом, подняла красные, опухшие глаза на старуху:
— Не прогоняйте сейчас... ночь на дворе. Завтра уйду. Я все понимаю. Я не могу тут оставаться после такого. Я ему жизнь сломала, пусть не своими руками, но из-за Вадима... Я уйду, баба Нина. Спасибо вам за все.
— Да куда ты пойдешь, бедолага? — всплеснула руками Нина Ивановна. — Никуда я тебя не отпущу. Ты моя помощница, ты мне как дочка стала. А Коля... — она замолчала, пожевала губами, потом продолжила тихо: — Понимаешь, Вера, вижу я будущее, только сказать не могу, а то рассыпаться оно может. Только верь мне: тебе остаться нужно. Все будет хорошо. Я карты смотрела, они правду говорят.
Она сгребла карты в колоду, убрала в сундук и кивнула в сторону печи:
— Подкинь дровишек и спать. Завтра у нас с тобой дел полно. Время лечит, Веруня. Оно самое главное лекарство.
*****
Неделя тянулась бесконечно долго. Вера вставала затемно, делала всю работу по дому, помогала Нине Ивановне, которая понемногу шла на поправку, но каждую свободную минуту вглядывалась в сторону леса. Она ждала тени, знакомого силуэта, хоть чего-то. Но лес молчал. Николай не приходил.
Она выходила во двор, колола дрова, носила воду, а сама краем глаза все сканировала опушку. Там, где раньше всегда мелькала тень, теперь было пусто. Только деревья, голые, черные, равнодушные.
— Не смотри ты так, — говорила Нина Ивановна, заметив ее тоску. — Не придет он пока. Душа болит. Дай срок.
Через неделю баба Нина собралась в лес. Вера хотела пойти с ней, но старуха покачала головой:
— Нет, Веруня. Сама. Ему сейчас с тобой встречаться — как нож в сердце. Я одна схожу, продукты отнесу. А ты жди.
Вера ждала. Весь день она не находила себе места, то принималась за уборку, то бросала, то садилась за стол и смотрела в одну точку. Вернулась Нина Ивановна под вечер, уставшая, но довольная.
— Жив, здоров, — сказала она, снимая тулуп. — Продукты взял. И вот... передачу тебе сделал.
Она выложила на стол несколько пучков сухих почек сосны и березы, связку сушеных грибов и вяленую рыбу — плотву и подлещиков, нанизанных на бечевку.
— Это для настоек, — пояснила старуха. — Почки сосновые от кашля, березовые — для почек, для суставов. Грибы и рыбу я продам местным, деньги будут. Он всегда так делает. Ты не думай, это не тебе лично, это для хозяйства.
Вера кивнула, принимая подарки. Но сердце сжалось. Хоть что-то от него. Хоть какой-то знак, что он жив, что помнит.
Еще неделя прошла в томительном ожидании. Вера уже перестала всматриваться в лес — сил не было каждый раз обманываться. Она просто делала свою работу, разговаривала с бабой Ниной, помогала с травами, училась новым премудростям. Но внутри, глубоко-глубоко, теплилась надежда.
Однажды утром, выйдя во двор за дровами, она замерла. На колоде, где они обычно кололи дрова, стоял глиняный кувшин. Обычный, коричневый, с отбитым краешком, но чистый. Вера подошла, взяла его в руки, откупорила крышку — пахло свежестью, деревом, весной. Березовый сок. Самый первый, самый сладкий.
Вера оглянулась на лес — никого. Только ветер шевелил голые ветки, да где-то далеко запела птица. Она прижала кувшин к груди и разрыдалась. Плакала и смеялась одновременно.
— Коля! — закричала она что было сил, поворачиваясь к лесу. — Коля, ты здесь? Выйди ко мне! Пожалуйста! Я скучаю! Слышишь? Скучаю я!
Лес молчал. Только эхо повторило ее крик и растворилось где-то в глубине чащи. Вера стояла, вслушиваясь в тишину, но ответа не было. Николай не вышел.
Она принесла кувшин в дом, поставила на стол. Нина Ивановна, увидев его, только вздохнула и покачала головой, но ничего не сказала.
Больше Николай не приходил. Ни на следующий день, ни через неделю. Опушка леса оставалась пустой, и только ветер гонял по ней прошлогодние листья.
А потом заболела баба Нина. Спину прихватило так, что она слегла совсем. Вера поила ее настойками, растирала больные места мазями, которые они готовили вместе, топила печь, чтобы в доме было тепло, и ухаживала за старухой как за родной матерью.
— Ты иди, Верунь, — прошептала Нина Ивановна на пятый день, когда боль немного отпустила. — Иди к нему. Продукты отнеси. Ему без еды нельзя, а я не дойду. Сама иди. Пора.
Вера замерла:
— А если он прогонит? Если не захочет видеть?
— А ты не смотри, захочет или нет. Ты сделай свое дело. Продукты оставь, поговори. А там видно будет, — старуха прикрыла глаза. — Иди, дочка. Сердце подскажет.
Вера собрала рюкзак. Дрожащими руками укладывала хлеб, сало, банку с тушенкой, пирожки, завернутые в чистое полотно. Налила в термос горячего чая с травами. Потом подошла к зеркалу — старому, мутному, в резной деревянной раме — и посмотрела на себя.
На нее смотрела женщина с усталыми, но светлыми глазами. Похудевшая, загоревшая на весеннем солнце, в простой одежде, но какая-то... другая. Не та Вера, что вышла из поезда месяц назад. Сильнее. Спокойнее.
— Ну, с Богом, — сказала она своему отражению и вышла из дома.
Лес встретил ее настороженной тишиной. Тропинка вилась между деревьями, петляла, но Вера уже знала ее наизусть. Шла быстро, не оглядываясь, чувствуя, как с каждым шагом сердце бьется все сильнее. Вот и ручей. Вот мостик из жердин. Вот овраг. А вот и знакомая поляна, а там скоро и избушка, вросшая в землю.
Вера шла по лесу она очень осторожно. Прошли сильные дожди, и очень слякотно было в лесу, ноги так и съезжали с натоптанной тропинки. Рюкзак за спиной, да еще и сумка с собой. Она почувствовала, что быстро устала. Нужно было передохнуть, но вдруг снова начал накрапывать дождь. Холодные капли застучали по капюшону, ветер качнул верхушки деревьев, и лес сразу стал каким-то чужим, неприветливым.
Она пошла быстрее, оставалось совсем немного, как вдруг Вера поскользнулась, нога ее поехала в сторону, а сумка потащила за собой. Вера упала и провалилась моментально по пояс. В глазах застыл ужас. Она поняла, что попала в трясину. Холодная жижа обхватила тело, потянула вниз, будто чьи-то ледяные руки обвили ноги и талию. Что есть силы она закричала на весь лес:
— Коляяяя! Леший, спаси! Спаси меня!
В ответ — тишина. Только дождь шумел по листве, только ветки поскрипывали.
— Помогитеее! – Вера заплакала, попыталась подтянуться, вырваться из болота, но почувствовала, что когда она шевелится, ее засасывает еще сильнее. Трясина чавкала, жадно заглатывая жертву. Через пять минут она уже была по грудь в холодной жиже. Вера перекрестилась и закричала еще сильнее. Руки ее цеплялись за корни деревьев, за кочки, но вытащить саму себя из смертельной ловушки не получалось — корни обламывались, кочки выскальзывали из пальцев.
Вера еще раз закричала, затем закрыла глаза и начала молиться. «Отче наш, Иже еси на небесех...» — шептали губы, а мысли уже прощались с жизнью, с бабой Ниной, с Колей, с этим лесом, который стал ей таким родным.
Вдруг послышался треск веток, и из-за деревьев вышел человек, тяжело опирающийся на самодельный костыль. Лицо его было обезображено шрамами, как лоскутное одеяло — рубцы пересекали лоб, щеку, подбородок, один глаз чуть прикрыт. А в глазах застыл ужас. Он, не раздумывая ни секунды, рванул к ней, насколько позволяла больная нога.
— Вера! Держись! — крикнул он, и голос его, такой знакомый, родной, вырвал ее из оцепенения.
Он опустился на землю, на самый край трясины, и бросил женщине свой костыль:
— Держись, Вера! Не суетись и делай как можно меньше резких движений. Я тебя вытащу. Хватайся за костыль, только медленно, не дергай!
Вера ухватилась за костыль, чувствуя, как пальцы сжимают мокрое дерево. Николай уперся здоровой ногой в ствол дерева, другой рукой вцепился в корень и начал тянуть. Тяжело, с хрипом, с натугой, но тянул. Вера чувствовала, как трясина не хочет отпускать, как сосет ее обратно, но сила любви оказалась сильнее.
Едва Вера оказалась на твердой почве, запыхавшаяся, в слезах, она горько заплакала, закрыла глаза и твердила только одно:
— Спасибо! Спасибо, Коля. Спасибо, что спас. Спасибо, спасибо...
Неожиданно она почувствовала его руку на своей голове. Николай гладил ее по волосам, по мокрой голове, по грязным спутанным прядям и успокаивал как ребенка:
— И тебя, и себя спас. Без тебя мне тоже не жить. Не жить...
Вера замерла, не в силах сказать ни слова, да и не нужны здесь были слова. Все понятно без слов. Она открыла глаза и посмотрела на него — впервые так близко, впервые в глаза. И не увидела никаких шрамов. Только глаза — глубокие, серые, с золотинкой, полные такой нежности, что сердце остановилось, а потом забилось с новой силой.
Николай снял свой плащ, накинул его на плечи Веры, которая сидела на земле и дрожала, и сказал:
— Пошли. Нужно идти в деревню. Ко мне нельзя — там холодно, сыро, простудишься еще больше. Баба Нина с ума сойдет, если тебя очень уж долго не будет. Она и так волнуется, поди.
И они пошли, медленно, опираясь друг на друга. Рюкзак и сумку оставили в лесу — не до них было. Николай поддерживал Веру, чувствуя, как она дрожит, и прижимал к себе крепче. А она шла и улыбалась сквозь слезы, потому что впервые за много-много лет чувствовала себя защищенной.
Дома, как только баба Нина увидела их, она забыв про боль в спине вскочила с лежанки:
— Батюшки святы, был один леший, а стало два! – попыталась пошутить баба Нина, поскольку Вера была вся в грязи, с ног до головы облепленная тиной, мокрая, дрожащая. Рядом с ней стоял Николай, тоже мокрый, но счастливый.
Вера слабо улыбнулась, а потом начала тихонько смеяться, затем громче и громче, потом ее смех поддержал Николай. Они смеялись оба — от нервов, от счастья, оттого что живы, оттого что вместе. Вера уперлась головой в его грудь, а он несмело обнял ее за плечи, боясь, что она исчезнет, что это сон.
— Спасибо, Коля… спасибо, – шептала она.
Первой очнулась баба Нина:
— Ну, хватит слезы лить, голубки. Коль, давай быстро баню готовь, я нашу «кикимору болотную» веничками оприходую, а то еще заболеет. Ишь, вымокла вся, дрожит как осиновый лист.
— Будет сделано, ба. Я мигом, — улыбнулся Николай и посмотрел на Веру.
Вера впервые увидела, как он улыбается. Это была самая добрая, самая открытая улыбка на лице, а глаза… в глазах его была такая нежность, что губы Веры снова задрожали. Никто и никогда не смотрел на нее с такой любовью. Никакого уродства или шрамов Вера вовсе не замечала. Для нее это лицо было самым красивым на свете.
— Коля, ты останешься? – с надеждой спросила Вера, которая уже совсем перестала дрожать в теплом доме. — Пообедаем, ты ведь голодный. Продукты-то мои… утонули. Но у бабы Нины найдется чего поесть, правда?
Николай молча смотрел женщине своей мечты в глаза, не в силах отвести их.
— Останется, останется, – пробурчала баба Нина, подкидывая дровишки в печь. — Он теперь насовсем останется, а не только на обед. Я ж говорю — карты не врут.
*****
Нина Ивановна Вяземская — ведьма-разлучница, как она сама себя называла, — не ошиблась. Николай остался в деревне насовсем.
В тот же вечер, после бани, когда Вера, распаренная и румяная, сидела за столом в чистой одежде, а Николай, тоже помытый и причесанный, смотрел на нее не отрываясь, баба Нина достала из сундука бутылку домашней наливки.
— Ну, дети, — сказала она, разливая по стопкам. — За ваше счастье. За то, что встретились. За то, что любовь эта через столько испытаний прошла. Теперь уж держитесь друг за друга. А я погляжу, порадуюсь.
Они и держались. Первое время Николай еще боялся — вдруг Вера передумает, вдруг насмотрится на его лицо и разлюбит. Но Вера каждое утро просыпалась и первым делом искала его глазами. А найдя — улыбалась такой светлой улыбкой, что у Николая сердце заходилось от счастья.
Они жили в доме бабы Нины, но Николай потихоньку начал обживать и старую избу родителей — рядом, через два дома. Вера помогала ему: белили стены, чинили крышу, сажали огород. А по вечерам сидели на крыльце, пили чай с травами и смотрели, как солнце садится за лесом.
— Коль, а не страшно тебе было в лесу одному? — спросила как-то Вера.
— Страшно, — признался он. — Но страшнее было к людям идти. Думал, никто не примет. А ты приняла. Ты даже не смотрела на шрамы, ты в душу смотрела.
— А ты мою душу вытащил из трясины, — тихо ответила Вера. — Не только из болота. Из той трясины, в которой я жила после тюрьмы, после предательства. Ты меня спас, Коля.
Через год они расписались в сельсовете. Свадьбы не играли — не до того было, да и стеснялся Николай людей. Но баба Нина настояла на маленьком застолье: позвали соседей, тех, кто подобрее, накрыли стол во дворе, и Вера впервые увидела, как Николай улыбается при всех, как держит ее за руку и не отпускает.
А еще через два года у них родилась дочка. Назвали Ниной — в честь бабушки. Баба Нина плакала от счастья, глядя на правнучку, и все приговаривала:
— А я же говорила, говорила! Карты не врут! Будет счастье, будет!
Девочка росла здоровой, красивой, с глазами отца — такими же серыми, с золотинкой. И когда она тянула к нему ручки и лепетала «папа», Николай таял, как воск. Он носил ее на руках, качал, пел ей песни — странные, лесные, которые выучил за годы одиночества. И Вера смотрела на них и думала: вот оно, счастье. Оказывается, оно так близко было. Всегда.
****
А что же стало с другими?
Вадим Лесков, тот самый, что предал Веру, прожил свою жизнь так, как и заслужил. Первое время после расставания с Верой он еще купался в лучах счастья — молодая жена, сын, достаток. Но Анжелика, жена его, быстро раскусила, что за человек ей достался. Вадим начал пить — сначала по чуть-чуть, «для настроения», потом все больше и больше. Работать перестал, деньги быстро кончились. Анжелика терпела года два, а потом собрала вещи, взяла сына и ушла к другому — к серьезному, непьющему, с квартирой и машиной. Вадим остался один.
Спился он окончательно года через три. Жил где придется, потому что квартиру потерял. Ночевал в подвалах, на вокзалах. Пил все, что горит. А через шесть лет после того, как Вера вышла на свободу, его нашли у забора возле продуктового магазина — забитого насмерть в пьяной драке. С кем дрался, из-за чего — никто и не узнал. Похоронили его как бездомного, за казенный счет. Даже сын и бывшая жена Анжелика, сказала: «Нечего память пьяницы беречь».
С братом Веры, Федором, тоже вышло не лучше. Жил он с семьей в родительском доме, который когда-то показался ему слишком тесным для сестры. Но жизнь — штука справедливая. Сначала умерла теща, мать Оксаны, — тихо, во сне. Оксана горевала, но недолго. А через год после похорон нашла себе другого мужика — из соседнего поселка, разведенного, с квартирой в райцентре. И ушла к нему, бросив и Федора, и дом, и даже сыновей.
— Ты уж как-нибудь сам, — сказала она на прощание. — Мальчишки взрослые, сами справятся. А мне с тобой тоска.
Лешка и Толик выросли, получили профессии и уехали — кто в город, кто на Север, за длинным рублем. Звонили редко, приезжали и того реже. Сначала еще поздравляли с праздниками, а потом и это сошло на нет. У каждого своя жизнь, свои семьи, свои заботы. А отец... Что отец? Старый, чужой, вечно недовольный.
И остался Федор один в огромном доме, который когда-то казался ему тесным. Ходит по комнатам, считает шаги. Включит телевизор — для шума. Посидит на кухне, попьет чай. Выйдет во двор — а там тишина, только ветер шуршит листвой да соседские петухи перекликаются. Иногда вечерами садится на крыльцо и смотрит в сторону леса, с другой стороны которого, в деревне, живет сестра со своей семьей. Думает о ней. Вспоминает, как она стояла у калитки, замерзшая, несчастная, и просила пустить переночевать. А он не пустил. Побоялся, что на шею сядет.
— Вер... — шепчет он иногда в пустоту. — Прости меня, Вер...
Но никто не слышит. Только ветер гуляет по пустому дому, только мыши скребутся в подполе. И нет спасения от этого одиночества. Потому что одиночество — оно не снаружи, оно внутри. И если в молодости казалось, что своих полно, а чужие — обуза, то в старости понимаешь: нет ни своих, ни чужих. Есть только те, кого ты впустил в сердце. А он не впустил никого. Даже родную сестру.
А в доме Нины Ивановны все было иначе.
Там пахло пирогами и травами, там звенел детский смех и скрипела половицами баба Нина, все еще бодрая, несмотря на годы. Там Николай учил маленькую Нинушку собирать грибы и не бояться леса, а Вера варила варенье и смотрела на них с крыльца, чувствуя, как внутри разливается тепло.
— О чем задумалась? — спросил Николай, подходя и садясь рядом.
— О счастье, — ответила Вера. — Думаю, какое оно все-таки простое. Сидеть вот так, смотреть на вас, слушать, как птицы поют... И ничего больше не надо.
Николай обнял ее, прижал к себе, поцеловал в макушку:
— А мне, Веруня, и надо только одно — чтобы ты была рядом. Ты и Нинушка. И баба Нина. Остальное — не важно.
Солнце садилось за лесом, окрашивая небо в розовый и золотой. Где-то вдалеке заухал филин, лес готовился ко сну. И в этом мире, таком огромном и таком маленьком одновременно, было их счастье — тихое, настоящее, бесконечное.
А баба Нина сидела у окна, смотрела на них и улыбалась. Потом достала карты, разложила на столе, поводила над ними руками и довольно кивнула:
— Все хорошо. Все так, как и должно быть. Долго и счастливо. И никакие бесы больше не страшны…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.