Имя Лев Толстой прочно связано с нравственным максимализмом. Но если внимательно посмотреть на его взгляды и личную жизнь, возникает серьёзное напряжение между проповедью и реальным отношением к женщинам.
1. Он пользовался зависимым положением крепостных женщин
В молодости Толстой вступал в связи с крестьянками в Ясной Поляне. Одна из них родила ему сына. Формально это были «добровольные» отношения, фактически — союз помещика и зависимой женщины. Позже Толстой каялся, но структура неравенства от этого не исчезает.
2. Он травмировал будущую жену «честностью»
Перед свадьбой он дал Софья Толстая прочитать свои интимные дневники с подробностями прошлых связей. Для него это был акт моральной прозрачности. Для неё — унижение и шок в девятнадцать лет. Их брак стал союзом гения и женщины, вынужденной жить в тени его моральных экспериментов.
3. Он проповедовал сексуальное воздержание — после тринадцати детей
В поздние годы Толстой объявил физическую близость злом и требовал целомудрия как нравственного идеала. Эти идеи были изложены, в частности, в «Крейцеровой сонате». При этом его собственная жена к тому моменту родила ему тринадцать детей. Его нравственный радикализм фактически перекладывал вину за «плоть» на женщину.
4. В публицистике он ограничивал роль женщины
Толстой настаивал, что истинное предназначение женщины — материнство и нравственное служение семье. Женская самостоятельность и эмансипация вызывали у него скепсис. Его социальные взгляды были заметно консервативнее, чем сила и сложность созданных им героинь.
5. Его духовный кризис разрушил его брак
Когда Толстой решил отказаться от собственности и авторских прав, это поставило под угрозу благополучие семьи. Конфликт с Софьей Андреевной стал публичным и болезненным. Его уход из дома в 1910 году стал не только духовным жестом, но и личной драмой женщины, которая десятилетиями переписывала его рукописи и управляла хозяйством.
Толстой остаётся одним из величайших писателей в истории литературы. Но его отношение к женщинам — это история противоречий: между покаянием и властью, между идеалом и реальной жизнью. И читать его сегодня невозможно, не учитывая этой двойственности.