Марина появилась в моей палате отделения патологии на исходе 38-й недели. Глядя на неё, сложно было поверить, что эта хрупкая, подтянутая женщина готовится стать мамой в третий раз. Никаких типичных «прелестей» позднего срока: ни одутловатости, ни тяжелой походки, ни единого лишнего грамма на бедрах — только аккуратный, но пугающе огромный живот, обтянутый кожей, как барабан.
Изначально Марина была настроена по-боевому: «Приеду со схватками, делов-то». Но её участковая из консультации — опытная женщина старой закалки — буквально костьми легла, чтобы уложить её на дородовую госпитализацию. И дело было не в количестве родов, а в генетике.
Первая дочь: 4650 г, самостоятельные роды без осложнений.
Второй сын: через три года, 4800 г, тоже сама, «как по маслу».
Третий богатырь явно шел на рекорд. После осмотра и замеров окружности живота с высотой стояния дна матки, я вывела в истории предполагаемый вес: 4900 г. УЗИ на следующий день было солидарно — 4920 г. Оставлять такую «бомбу замедленного действия» дома было просто профессиональным преступлением.
Три дня Марина провела под нашим наблюдением. Мы еще раз прогнали все тесты на сахарный диабет — чисто. Идеальные показатели, идеальная пациентка. На рассвете четвертого дня тишину коридоров нарушил звук отошедших вод. Марину перевели в родблок.
Роды шли классически, почти учебнику. Спустя семь часов на свет появился крепкий, розовощекий парень. Но стоило только перерезать пуповину, как ситуация из «праздничной» превратилась в «критическую». Марина побледнела и пожаловалась на резкую, кинжальную боль внизу живота слева. В это же время акушерка заметила: кровь пошла струей, объем явно превышал все допустимые нормы физиологической кровопотери.
Послед отделился подозрительно быстро. Анестезиолог, уже почуявший неладное, стоял рядом с развернутым «чемоданчиком» и бланками согласия.
Врач родблока начала ручное обследование полости матки, и я видела, как её глаза за маской округлились от ужаса.
— Срочно зовите начмеда! — крикнула она.
Разрыв матки по левому ребру. Ткани просто не выдержали. То ли матка «устала» от постоянных рекордов, то ли этот конкретный малыш стал последней каплей. Дальше всё было как в ускоренном кино: каталка, операционная, лязг инструментов, переливание донорской крови. Матку удалось спасти — ушили ювелирно, хотя и вынесли вердикт: «Больше никаких беременностей, это предел». На восьмые сутки Марину выписали, счастливую, но заметно притихшую.
А для нас начался «разбор полетов». Разрыв матки в условиях стационара — это ЧП регионального масштаба. Это показатели материнского травматизма, за которые министерство гладит далеко не по головке.
Первым делом пришли ко мне — как к лечащему врачу в патологии.
Мальчик-то родился — ровно 5000 граммов.
В медицине это уже не «крупный», а «гигантский плод».
— Почему в диагнозе не указан «Гигантский плод»? — грозно вопрошала комиссия.
— У меня в истории стоит 4900 +/- 100 грамм, — пыталась оправдаться я. — Я же практически в яблочко попала!
Но бюрократия неумолима: за «зажатые» сто грамм, которые отделяли одну категорию от другой, я получила выговор.
Досталось и врачу родблока. Хотя она делала всё по протоколу: оценивала соответствие головки тазу, следила за продвижением... И таз у Марины был идеальный, и ребенок по Апгар получил свои 8/8 баллов. Просто живой орган — не резина, у него есть свой лимит прочности.
В итоге, чтобы закрыть протокол и «наказать виновных», врача родблока лишили стимулирующих выплат. А в графе «рекомендации на будущее» комиссия на полном серьезе записала: «Рассмотреть возможность направления пациенток с подозрением на гигантский плод на МРТ для уточнения веса».
Мы все понимали, что это фантастика. В три часа ночи в районном роддоме МРТ-сканер не включится по мановению палочки, да и целесообразность этого сомнительна. Но бумага всё стерпит. Главное, что Марина ушла домой своими ногами, а её пятитысячный «богатырь» мирно сопел в люльке.