Кухня была залита мягким светом абажура, который Марьяна выбирала три года назад с такой любовью. Тогда ей казалось, что уют — это клей, способный удержать любую трещину в семье. Сегодня клей окончательно высох и рассыпался в труху.
— Опять пересолила, — Вадим брезгливо отодвинул тарелку с жарким. — Ты даже с элементарным мясом справиться не можешь, Маш. Впрочем, чему я удивляюсь? Какая хозяйка, такая и еда. Пресная и никакая.
Марьяна молча вытирала руки о передник. Раньше она бы бросилась извиняться, предложила бы разогреть что-то другое, заглянула бы в его глаза в поисках тепла. Но сегодня внутри было странно тихо.
— Я старалась, Вадим. Это твой любимый рецепт.
— «Старалась», — передразнил он, вставая из-за стола.
Он подошел к зеркалу в прихожей, поправил воротник дорогой рубашки и критически осмотрел свой подтянутый профиль. Вадим работал в крупном рекламном агентстве, вращался среди ярких, «отфотошопленных» людей и с каждым годом всё больше тяготился домашней обстановкой.
— Посмотри на себя, — он кивнул на ее отражение, застывшее за его спиной. — Халат, пучок этот нелепый, вечно виноватый вид. Ты хоть понимаешь, как мне стыдно выводить тебя в свет?
— Поэтому ты перестал это делать год назад? — тихо спросила она.
Вадим усмехнулся, надевая пальто.
— Именно. Ты как старый чемодан без ручки, Маш. И бросить жалко — всё-таки привычка, и нести тяжело. Радуйся, что я вообще домой возвращаюсь. Кто на тебя ещё позарится, кроме меня? Курица домашняя. Сиди уж, грей гнездо.
Дверь захлопнулась с тяжелым щелчком. Марьяна осталась стоять в пустой прихожей.
«Курица». Это слово жгло сильнее, чем соль на ране. Она вспомнила, какой была семь лет назад — тонкая, звонкая, с дипломом искусствоведа и горящими глазами. Куда это всё делось? Она сама добровольно закопала свои амбиции, чтобы Вадиму было удобно. Чтобы у него всегда был горячий ужин, чистые сорочки и надежный тыл.
Она медленно подошла к зеркалу. Из глубины стекла на нее смотрела женщина тридцати лет с потухшим взглядом. Волосы действительно были стянуты в тугой узел, на щеке — пятно от муки.
— Значит, курица? — прошептала она, и вдруг её губы дрогнули в незнакомой, горькой усмешке. — Что ж, Вадик. Ты забыл, что даже у курицы есть когти. И иногда они очень острые.
Она не стала плакать. Вместо этого она прошла в спальню, достала из-под кровати старую коробку с документами и нашла то, о чем не вспоминала годами. Свидетельство о праве на наследство. Небольшая квартира в центре города от покойной бабушки-профессора, которую она втайне от мужа сдавала всё это время, откладывая деньги «на черный день».
Черный день наступил. И он был удивительно звездным.
Марьяна достала телефон и набрала номер, который не использовала целую вечность.
— Алло, Катя? Помнишь, ты говорила, что твоему агентству по организации выставок нужен толковый куратор со свежим взглядом? Предложение еще в силе?
На том конце провода раздался радостный визг. Марьяна слушала подругу и чувствовала, как внутри нее, где-то под ребрами, начинает разгораться маленький, но очень горячий огонек.
Вадим думал, что она — часть интерьера. Но интерьер решил сменить владельца.
Утро встретило Марьяну непривычной тишиной. Вадим, как обычно, ушел на работу раньше, не удосужившись даже оставить записку или убрать за собой чашку из-под кофе. Грязный след от ботинка в прихожей — его единственный «автограф». Раньше она бы тут же схватилась за тряпку, но сегодня Марьяна просто переступила через него.
Она достала свой старый ноутбук. Экран мигнул, загружая банковское приложение. На секретном счету, куда годами капали деньги от аренды бабушкиной квартиры, скопилась сумма, способная заставить Вадима подавиться своим утренним смузи.
— Курица, значит? — Марьяна прищурилась, глядя на цифры. — Ну что ж, пора закупать золотые зерна.
Ее путь лежал не в ближайший торговый центр, а в закрытый салон к мастеру, о котором в их городе слагали легенды. Стилист Эдуард, мужчина с глазами уставшего хищника, окинул Марьяну взглядом, от которого ей захотелось спрятаться за вешалку.
— Пришла сдаваться? — лениво спросил он, поправляя безупречный шелковый платок на шее.
— Пришла меняться, — твердо ответила Марьяна. — Сделайте так, чтобы я не узнала себя в зеркале. Но чтобы та, другая, мне очень понравилась.
Эдуард подошел ближе, распустил ее унылый пучок. Тяжелые пряди русого цвета упали на плечи.
— Волосы хорошие, но цвет — «пыль дорожная». Лицо породистое, но спрятано под слоем вечной вины. Значит так, милочка. Мы уберем эту длину, добавим холодного золота и сделаем стрижку, которая будет говорить: «Я знаю, сколько стоит мой обед, и он стоит дорого».
Работа заняла пять часов. Когда кресло развернули к зеркалу, Марьяна невольно вскрикнула. На нее смотрела незнакомка. Дерзкое каре с рваными краями, цвет арктического блонда, который подчеркнул ее серо-голубые глаза, сделав их почти прозрачными. Макияж — «невидимый люкс» — стер следы бессонных ночей и бесконечных укоров Вадима.
— И запомни, — Эдуард приложил палец к ее губам. — Курица — это не диагноз, это состояние души. Твоя душа сегодня уволилась.
Из салона Марьяна отправилась в бутик. Она знала, что Вадим обожает классику, но в ее исполнении он считал это «бабским стилем». Теперь она выбирала другое. Брючный костюм цвета горького шоколада, шелковая блуза, едва касающаяся кожи, и туфли на шпильке, которые требовали идеально прямой спины.
Она потратила за три часа больше, чем Вадим выделял ей на хозяйство за полгода. И это чувство было опьяняющим.
Вернувшись домой, Марьяна первым делом собрала все свои старые халаты, растянутые футболки и те самые «удобные» тапочки в большой черный пакет. Она вынесла их к мусорным бакам без тени сожаления.
Затем наступила очередь кухни. Она заказала доставку из дорогого ресторана — сет изысканных закусок и бутылку сухого белого. Никакого жаркого. Никаких пересоленных котлет.
Вадим вернулся в восемь вечера. Он был в дурном расположении духа: тендер на работе прошел натянуто, а секретарша, на которую он засматривался, ушла на свидание с другим. Он привычно приготовился сорвать раздражение на жене.
— Маша! Почему в прихожей не горит свет? Я что, должен в потемках… — он осекся, входя в гостиную.
За столом, освещенным свечами, сидела женщина. Она медленно пила вино, глядя в окно на огни города. В сумерках ее новый профиль казался высеченным из мрамора.
— Маша? — Вадим включил свет и замер. — Ты… ты что с собой сделала? Зачем ты обрезала волосы? Ты выглядишь как… как…
— Как женщина, которая вспомнила, что у нее есть вкус? — Марьяна медленно повернула голову. Ее голос был ровным, без привычной дрожи. — Привет, Вадим.
Вадим стоял, раскрыв рот. Его «курица» исчезла. Вместо нее в его кресле сидела холеная, холодная дама, от которой пахло селективным парфюмом, а не жареным луком.
— Это что за маскарад? Откуда деньги? — он попытался вернуть себе привычный тон превосходства, но голос сорвался.
— У каждой птицы есть свои заначки, дорогой, — улыбнулась она, и в этой улыбке Вадим впервые увидел угрозу. — Я заказала ужин из «Гурме». Сама я сегодня не готовила. Устала.
— Устала? От чего?! — вспыхнул он. — Ты весь день дома сидишь!
— О, я забыла сказать. Я выхожу на работу. Куратором в агентство Катерины Соколовской. Завтра мой первый день. Поэтому, Вадик, привыкай: рубашки в химчистку будешь сдавать сам. И завтрак тоже на тебе.
Вадим почувствовал, как почва уходит из-под ног. Весь его мир, где он был великим господином, а она — безгласной тенью, начал трещать по швам.
— Ты с ума сошла! — крикнул он. — Да кому ты там нужна? Кто на тебя посмотрит? Ты же ничего не умеешь!
Марьяна встала. Она оказалась удивительно высокой на этих новых шпильках. Она подошла к нему вплотную, поправила его галстук — так, как он делал это утром у зеркала — и прошептала прямо в лицо:
— Ты удивишься, как много людей любят экзотических птиц. Особенно когда они перестают прикидываться домашней птицей. Ужин на столе. Приятного аппетита.
Она развернулась и ушла в спальню, заперев дверь на замок. Впервые за семь лет она спала безмятежно, а Вадим до трех ночи сидел на кухне, глядя на остывшие деликатесы и чувствуя странное, липкое беспокойство. Он еще не понимал, что это был лишь первый ход в партии, которую он уже начал проигрывать.
Первая неделя в агентстве Катерины Соколовской пролетела для Марьяны как один длинный, наполненный адреналином вдох. Оказалось, что искусствоведческое образование, которое Вадим называл «дипломом для протирки пыли», никуда не исчезло. Оно просто дремало под слоем кулинарных рецептов и списков покупок. Марьяна с головой ушла в организацию благотворительного аукциона «Грани тишины».
Вадим же пребывал в состоянии глухого раздражения. Его привычный быт рухнул. Утром на кухонном столе вместо горячих блинчиков его ждала лишь записка с адресом ближайшей кофейни. Рубашки, которые раньше волшебным образом становились белоснежными, теперь сиротливо висели в шкафу, ожидая химчистки. Но больше всего его бесило то, как Марьяна на него смотрела — или, точнее, как она на него не смотрела. В её глазах больше не было раболепного ожидания одобрения.
Вечер аукциона наступил в четверг. Это было статусное мероприятие, на которое Вадим мечтал попасть годами, чтобы завести нужные связи. Каково же было его изумление, когда он узнал, что пригласительные билеты принесла домой Марьяна.
— Тебя пригласили как «плюс один», Вадим, — бросила она, поправляя серьги перед зеркалом. — Постарайся соответствовать. Там будут серьезные люди.
Вадим задохнулся от возмущения, но промолчал. Вид жены лишил его дара речи. На ней было платье-футляр из тяжелого темно-синего шелка, которое подчеркивало каждый изгиб ее постройневшего тела. Спина была открыта до самой талии, а на шее сияла тонкая нить жемчуга — подарок бабушки, который она раньше стеснялась носить.
Когда они вошли в залу старинного особняка, Вадим привычно выставил локоть, ожидая, что Марьяна скромно пристроится сзади. Но к ним тут же подошла Катерина, сияющая хозяйка вечера.
— Марьяна! Дорогая, ты просто чудо! — Катя обняла подругу, полностью игнорируя Вадима. — Все в восторге от твоей концепции развески. Идем, я познакомлю тебя с главным спонсором. Он очень хотел пожать руку человеку, который отличил подлинник Серова от качественной копии за десять секунд.
Вадим остался стоять посреди зала с бокалом шампанского. Он чувствовал себя как декоративное растение, которое забыли полить. Весь вечер он наблюдал, как его «курица» легко и непринужденно лавирует между гостями. Она смеялась, поддерживала беседы об импрессионизме, и — о ужас! — свободно перешла на английский, когда к ней обратился коллекционер из Лондона.
— Кто это с Марьяной Борисовной? — услышал Вадим шепот за спиной.
— Да муж, кажется. Какой-то рекламщик. Говорят, она его из жалости с собой таскает, он же в искусстве — как свинья в апельсинах.
Вадим покраснел до корней волос. Это было невыносимо. Его, «альфа-самца» их семьи, публично унижали самим фактом существования успешной жены.
В разгар вечера Марьяна стояла у одной из картин, делая пометки в каталоге. К ней подошел мужчина. Высокий, с легкой проседью на висках и очень внимательным взглядом карих глаз. Это был Артур Громов — владелец крупнейшей строительной империи города и известный меценат.
— Вы считаете, что свет здесь падает слишком резко? — спросил он, кивнув на полотно.
Марьяна обернулась. Она знала, кто это. Громов был человеком, перед которым Вадим лебезил бы полчаса ради контракта.
— Я считаю, что этой картине не нужен свет, — спокойно ответила она. — Ей нужна тень. Художник писал её в сумерках, пытаясь передать ускользающую надежду. В этом зале слишком много фальшивого блеска для такой искренней работы.
Громов улыбнулся. Это была не дежурная улыбка светского льва, а искренняя заинтересованность.
— Редкое качество — видеть суть, а не обертку, Марьяна. Катерина сказала мне, что вы — сердце этого проекта. Я бы хотел обсудить с вами оформление моей частной галереи. Разумеется, на коммерческой основе.
В этот момент к ним подошел Вадим. Он буквально вклинился между Марьяной и Громовым, нацепив свою самую обаятельную улыбку «продавца года».
— Артур Сергеевич! Какая встреча! Я — Вадим, муж Марьяны. Мы с вами пересекались на тендере в прошлом году. Моё агентство как раз разрабатывает новую стратегию для вашего жилого комплекса…
Громов посмотрел на Вадима так, словно увидел на своем безупречном ботинке маленькое насекомое. Он не подал руки.
— Да-да, припоминаю что-то подобное, — холодно ответил олигарх. — Но сейчас я беседую с профессионалом о вещах более тонких, чем «стратегия продаж». Извините. Марьяна, вот моя визитка. Жду вашего звонка завтра.
Громов кивнул и отошел. Вадим стоял, багровея.
— Ты видела?! — прошипел он жене. — Ты видела, как он со мной разговаривал? Ты специально это устроила? Хотела меня выставить дураком перед Громовым?
— Вадим, — Марьяна посмотрела на него с искренним сожалением. — Ты сам прекрасно справляешься с этой ролью. Я просто делала свою работу.
— Свою работу?! Твоя работа — щи варить и ждать меня дома, а не хвостом крутить перед богатыми папиками! — он схватил её за локоть слишком сильно. — Мы уходим. Немедленно.
— Отпусти, — негромко, но стальным голосом произнесла Марьяна. — Я остаюсь. Мне нужно закончить аукцион. А ты можешь идти. Ключи у тебя есть.
Вадим ушел, громко хлопнув дверью особняка, едва не сбив с ног швейцара. Он был в ярости. Весь его мир, построенный на доминировании над «глупой Машей», разлетался вдребезги. Он не мог понять: как эта женщина, которая еще месяц назад плакала из-за пересоленного мяса, теперь диктует ему условия?
Марьяна же вернулась к гостям. Её руки слегка дрожали, но сердце пело. Она впервые почувствовала вкус власти над собственной жизнью.
Позже, когда она выходила из особняка, вдыхая прохладный ночной воздух, рядом притормозил черный «Майбах». Окно опустилось, и она увидела Громова.
— Вас подвезти, Марьяна? — спросил он. — Ночь сегодня слишком красивая, чтобы ехать в такси.
Марьяна на секунду замешкалась. Она представила лицо Вадима, если бы он это увидел. И это воображаемое лицо стало решающим аргументом.
— С удовольствием, Артур Сергеевич.
Она села в машину, и мягкий запах дорогой кожи и дорогого парфюма окутал её. В этот вечер она окончательно поняла: она больше не вернется в курятник. Даже если там поменяют все кормушки на золотые.
