— Полюбуйтесь на него, полюбуйтесь! — Людмила Ивановна сделала широкий жест в сторону Димки, приглашая весь класс насладиться зрелищем. — Как он сидит! Как сидит, я спрашиваю? Коваль, ты дома так же развалился? За столом? Перед матерью?
Димка не спешил отвечать. Он вообще редко спешил — особенно когда этого от него ждали. Откинулся на спинку стула, закинул руку на соседнюю парту. Людмила Ивановна сжала мел так, что хрустнуло.
Это был их ритуал. Dimка дразнил учительницу химии методично, почти научно — как опыт ставил: сколько надо добавить лени, сколько молчания, сколько вот этого взгляда сквозь ресницы, чтобы Людмила Ивановна начала краснеть пятнами с шеи. Сегодня он шёл на рекорд.
— Встать, Коваль!
Димка встал. Неохотно, будто делал одолжение.
— Это твоих рук дело? — Людмила Ивановна указала на вытяжной шкаф, в котором что-то странно булькало и пахло горелой резиной.
— Не докажете.
— Мне Петрова всё рассказала!
Тут Димка всё-таки дал себе слабость: бросил быстрый взгляд на Петрову. Та уставилась в тетрадь с преувеличенным интересом.
— К директору. И чтоб мать пришла завтра.
— Мать не придёт, — спокойно сообщил Димка. — Она в ночную смену.
— Тогда сегодня вечером! Бессовестный! — Людмила Ивановна почти кричала, хотя начинали они всегда тихо. — Знаешь, как твоей матери трудно? Медсестра, сутки через сутки, а ты тут...
— Не надо про мать, — сказал Димка, и в голосе что-то изменилось — не сильно, почти неслышно. Но Людмила Ивановна замолчала на полуслове.
Он вышел из класса, не хлопнув дверью. Это получилось даже обиднее, чем если бы хлопнул.
Тамара работала в медсанчасти при заводе, куда ехать было сорок минут на двух автобусах. Домой возвращалась к ночи — иногда раньше, иногда нет. Квартиру они снимали: однушку на пятом этаже в старом доме без лифта. Два года назад переехали из Магнитогорска, потому что Тамара поссорилась с мужем и решила начать с нуля. Начала.
Димка об этом знал, но никогда не говорил. Он вообще о важном не говорил — ни с матерью, ни с кем.
Кому говорить-то. Компания, с которой он проводил вечера, не располагала к разговорам по душам. Там курили в беседке у железной дороги, иногда делали то, о чём лучше не вспоминать. Димке нравилось это ощущение — когда всё идёт под откос, а тебе не страшно. Когда кажется, что ты один такой бесстрашный.
Сейчас, шагая из школы мимо старых пятиэтажек, он думал о том, что бесстрашие — это, наверное, просто другое слово для "мне всё равно". Не то что гордиться.
Свернул под арку и остановился.
Во дворе, у ободранной скамейки, трое мальчишек — лет десяти-одиннадцати — возились с чем-то живым. Димка не сразу понял с чем: они сгрудились, заслоняя. Потом расступились на секунду, и он увидел.
Рыжий щенок — маленький, ещё неуклюжий — тянул лапами в разные стороны. Его держали за задние ноги и пытались затолкать в мусорный бак.
— Да пихай давай, чего ты.
— Он царапается!
— Крышкой прижми.
Димка шагнул вперёд, сам не зная зачем. Что-то в нём просто переключилось — как тумблер.
— Эй.
Трое обернулись. Тот, что постарше, — круглолицый, с развязным видом — щенка не выпустил.
— Чего тебе?
— Отдай.
— Ещё чего. Иди своей дорогой.
Димка подошёл ближе. Круглолицый попятился на шаг, потом остановился — решил, что отступать некрасиво.
— Сказал — иди!
— А ты сказал — отдай, — ответил Димка. — Один раз сказал. Два говорить не буду.
Что-то в его тоне подействовало. Круглолицый вдруг протянул щенка — неловко, обеими руками, будто это не он только что пытался засунуть его в мусорный бак.
Димка взял. Щенок ткнулся мордой ему в шею и затих.
— Из какой вы школы?
Молчание.
— Ладно. Я найду.
Двое младших переглянулись — и рысью рванули к арке. Круглолицый отступил медленно, с достоинством, потом тоже побежал.
Димка стоял посреди двора со щенком на руках. Тот пах мокрой шерстью и почему-то хлебом.
— Ну и что теперь с тобой делать, — сказал Димка. Не спросил — констатировал.
Он не успел придумать ответ.
Камень прилетел сзади — тяжёлый, угловатый. Попал между лопаток. Димка качнулся, щенок вырвался и бросился бежать — маленькими суматошными скачками, в сторону улицы.
Димка рванул за ним. Потом — за теми тремя, которые уже неслись через дорогу. Он не думал ни о светофоре, ни о грузовике, который шёл из-за поворота. Он вообще не думал.
Потом была темнота. А потом — потолок незнакомой комнаты и запах хлорки.
***
Позвоночник. Два сломанных ребра. Сотрясение.
Тамара приехала в больницу прямо с ночной смены — в мятом халате под пальто, с кругами под глазами. Села рядом с кроватью и долго молчала. Димка тоже молчал. Это было другое молчание, чем обычно.
— Ты бежал за щенком? — спросила она наконец.
— Да.
— Нашли его?
— Не знаю.
Тамара кивнула. Встала, поправила ему одеяло — жест такой материнский, что Димке стало неловко.
— Мам.
— Что.
— Ты не виновата. В том, что я такой.
Тамара посмотрела на него внимательно. У неё было усталое лицо, но глаза — Димка это заметил впервые, что ли — были очень спокойные.
— Я знаю, — сказала она просто. — Ты не "такой". Ты просто пока не понял, зачем всё это.
— Всё — это что?
Но она уже пошла за врачом.
***
Виктор появился через три недели после выписки.
Тамара познакомила их без лишних предисловий: сосед с пятого этажа, раньше работал тренером, сейчас ведёт лечебную физкультуру в реабилитационном центре. Мужчина лет сорока пяти — не широкоплечий богатырь, как Димка почему-то ожидал, а жилистый, негромкий, с привычкой слушать не перебивая.
— Покажи, где болит, — сказал Виктор вместо приветствия.
Димка показал.
Виктор помял спину, попросил пройтись по комнате, наклониться, выпрямиться.
— Будешь делать, что скажу?
— Посмотрим.
— Не посмотрим. Либо делаешь, либо я трачу время зря, а у меня его немного.
Димка подумал.
— Буду.
Виктор принёс самодельный турник — прикрутил к дверному проёму, объяснил зачем. Принёс листки с упражнениями: сначала руки, потом корпус, потом — осторожно — ноги. Каждый день, без пропусков. "Спина — это не то место, где можно схитрить," — говорил он.
Первый месяц Димка ненавидел всё это. Болело всё. Он злился на упражнения, на Виктора, на турник, на себя. Несколько раз бросал — на два, на три дня. Виктор приходил, спрашивал без упрёка: "Делал?" Димка говорил: "Нет". Виктор кивал и говорил: "Начинаем заново".
Потом стало любопытно: тело оказалось устроено как механизм, в котором одно цепляется за другое. Начал делать — стало меньше болеть. Меньше болело — начал спать. Начал спать — голова стала яснее. Это напоминало химию — ту самую, которую он гробил в классе Людмилы Ивановны. Реакции, которые идут по цепочке, если задать нужный толчок.
К весне он ходил без трости. К лету — нормально. Осенью Виктор сказал:
— Плавать умеешь?
— Со школы.
— Завтра в семь. Бассейн на Садовой.
— В семь утра?!
— В семь утра, — подтвердил Виктор и вышел.
***
Людмила Ивановна приходила в больницу дважды. Первый раз — почти сразу, ещё когда Димка лежал с капельницей и вставать не мог. Стояла у кровати, крутила в руках пакет с апельсинами и не знала, что сказать. Димка тоже молчал — смотрел в потолок. Потом она поставила пакет на тумбочку и ушла.
Второй раз принесла домашние котлеты в контейнере и долго извинялась — за резкость, за те слова про мать. Голос у неё был виноватый, совсем не похожий на тот, каким она отчитывала его у доски. Димка слушал и думал, что она, в общем, была права. Не в словах — в сути. Он действительно не видел границ. Просто не знал, что с этим делать.
— Ты умный, Коваль, — сказала Людмила Ивановна напоследок. — Это видно. Жалко, что умные часто дольше других понимают очевидное.
— Это вы про себя или про меня? — спросил Димка.
Она усмехнулась. Первый раз за всё время.
Теперь понемногу начинал понимать.
Те из приятелей, с которыми он жгал время у железной дороги, не объявились ни разу. Это Димка ожидал — не особо и надеялся. Но всё равно немного задело: три года рядом, а как только стало плохо — пропали. Значит, и не было ничего.
Зато пришёл Серёга с задней парты — принёс учебники и остался на два часа, разговаривал про всякую ерунду. Про матч, про какой-то фильм, который крутили по первому. Не спрашивал как самочувствие, не смотрел с жалостью. Просто сидел рядом.
Пришла Петрова, которая его сдала, — и Димка, к собственному удивлению, зла на неё не держал. Сдала, потому что боялась. Он и сам много чего делал из страха, только страх у него был другой — что примут за слабого. Два разных страха, одинаково глупых.
Глупо, если подумать.
***
Через год после аварии, когда Димка уже занимался в секции борьбы — Виктор пристроил, сам же и тренировал — он нашёл рыжего.
Просто шёл домой и увидел: у подвала сидит пёс. Небольшой, взрослый уже, рыжевато-белый. Смотрел на Димку не мигая.
— Ты? — спросил Димка.
Пёс встал и подошёл. Ткнулся носом в ладонь.
Может, тот. Может, не тот. Димка решил считать, что тот.
Назвал его Рыжим. Тамара сначала поворчала — квартира маленькая, а Рыжий оказался размером с хорошую лайку — но потом привязалась, кормила его отдельно, разговаривала с ним по вечерам, когда Димки не было дома.
***
Сам Димка, ставший Дмитрием Ковалём лет в двадцать — когда набрал первую группу по борьбе и ученики стали звать его по имени-отчеству, — выбрал потом юридический. Виктор удивился, когда услышал: думал, пойдёт в тренеры. Но Димку тянуло в другую сторону — к тому, чтобы разбираться, как всё устроено, искать где правда, а где нет. Может, потому что сам долго не умел отличать одно от другого.
Работал следователем. Коллеги поначалу косились: молодой, непонятно откуда, слишком спокойный для их работы. Потом пригляделись. Дмитрий был из тех, кто не торопился с выводами, умел ждать и не ломился в дверь, если можно было открыть её ключом.
Спорт не бросал: спина не позволяла — стоило пропустить неделю, начинала ныть тупой, упрямой болью. Но со временем понял, что дело не только в спине. Утренняя пробежка, турник во дворе, плавание по субботам — это стало чем-то вроде якоря. Способом знать, где ты.
Жена Аня смеялась: "Ты единственный человек, которому нужна медицинская справка, чтобы быть нормальным." Она сама спортом не занималась, дети — тоже в итоге забросили, хотя Дмитрий честно строил во дворе шведскую стенку и таскал их на пробежки. Не прижилось. Бог с ним.
Тамара дожила до внуков. Вышла на пенсию, переехала к ним — помогала с детьми, пока Аня работала. С Виктором не сложилось: он уехал в другой город ещё в девяносто девятом, когда реабилитационный центр закрыли. Переписывались ещё несколько лет, потом потерялись. Дмитрий думал его найти — но не нашёл, а потом перестал искать. Некоторые люди входят в твою жизнь именно тогда, когда нужны, и уходят, когда сделали своё дело. Может, это и правильно.
Внуки объявились позже. Двое — Мишка и Аля. Городские дети: в телефонах, в наушниках, еда из доставки. Дмитрий не осуждал — просто наблюдал. Сам он в их возрасте был куда хуже: хотя бы на улице, хотя бы на свежем воздухе, пусть и в дурной компании.
Однажды — Мишке было двенадцать, Але десять — пропал интернет. Не на час, а на весь вечер: авария на подстанции. Дети слонялись по квартире с потерянным видом, пока не наткнулись на коробку со старыми документами.
— Деда, это что? — Аля вытащила грамоту. — "Первое место. Дистанционный забег. Коваль Д.Г." Это ты?
— Я.
— А это? — Мишка держал пожелтевшую фотографию. — Это ты в больнице? Почему такой худой?
— После аварии.
— Какой аварии?
Дмитрий посмотрел на них. Аля уже тянула следующую фотографию: Виктор, самодельный турник, Дмитрий на нём — лет шестнадцати, серьёзный, сосредоточенный.
— Садитесь, — сказал Дмитрий.
Они сели. Рыжего давно не было — умер лет двадцать назад, но на одной фотографии сохранился: огромный, лохматый, с достоинством лежит у ног хозяина.
— Это Рыжий, — объяснил Дмитрий. — История про него длинная. И про меня тоже. Хотите?
— Хотим, — сказала Аля.
— Тогда я расскажу. Но сначала — завтра утром, в семь, выходим на пробежку. Условие.
Мишка скривился:
— В семь?!
— Виктор мне то же самое говорил. Слово в слово. — Дмитрий помолчал. — Я тогда тоже скривился. Потом перестал.
Аля переглянулась с братом.
— Ладно, — сказала она за двоих.
И Дмитрий начал рассказывать — про беседку у железной дороги, про рыжего щенка во дворе, про камень в спину и про то, как лежишь и смотришь в потолок и думаешь: ну и что теперь? Про Виктора с его турником и про то, что бесстрашие — это не когда не страшно, а когда знаешь зачем.
Мишка слушал молча. Аля периодически задавала вопросы. За окном стемнело, потом включили свет.
В семь утра они вышли все трое.