— Открыто, открыто! — крикнула Галя из кухни, не отрываясь от плиты.
Баба Нина толкнула дверь плечом — руки заняты: в одной пакет, в другой сумочка из кожзама, потёртая, но любимая. На лестничной площадке пятого этажа она перевела дух. Колени последние полгода давали о себе знать — особенно подъёмы. Но баба Нина не жаловалась. В восемьдесят два года просто дойти до внучки — уже маленькая победа.
В коридоре пахло жареным луком и детскими кроссовками.
— Даша! — позвала она, вешая куртку на крюк. — Дашенька, ты где?
Из комнаты донёсся рёв — не взрослый, не детский, а тот особенный, с надрывом, каким кричат дети семи-восьми лет, когда считают, что их обидели несправедливо.
Баба Нина прошла в комнату.
Галина стояла посреди комнаты с закатанными рукавами свитера, раскрасневшаяся. Даша, старшая — ей шёл девятый год — сидела на диване, поджав ноги и уставившись в стену. Маленький Мишутка, которому исполнялось сегодня три года, размазывал по лицу слёзы и тянулся к маме.
— Что случилось? — спросила баба Нина.
— Ничего не случилось, — отрезала Галина. — Просто Даша решила, что может щипать брата когда хочет. Воспитываем.
— Я не щипала, я просто взяла за руку!
— Вот так «взяла», что он чуть с табуретки не слетел!
Баба Нина молча прошла к дивану и присела рядом с Дашей. Взяла её холодную узкую ладошку в свои руки — тёплые, сухие, с выступающими венами.
— Тяжело, когда младший появляется, — сказала она негромко. — Я знаю.
Даша покосилась на неё. Не ответила, но и руку не отняла.
Галина вышла на кухню, звякнула там чем-то, вернулась уже спокойнее.
— Бабуль, ты с днём рождения! Совсем замоталась. Прости.
— Спасибо, Галюш. Не надо ничего дарить, лучше просто чаю дай.
— Это мы успеем. — Галина улыбнулась и добавила тише: — Подожди немного. Будет сюрприз.
— Какой ещё сюрприз? — насторожилась баба Нина. В её возрасте сюрпризы бывают разные.
— Хороший, — отмахнулась Галя. — Иди садись, я пока Мишутку умою.
Баба Нина осталась в комнате вдвоём с Дашей.
Девочка соскочила с дивана и принесла листок, сложенный вчетверо.
— Это тебе. Я сама нарисовала.
На листке был домик с дымом из трубы, рядом — два человечка: маленький и большой. Подпись старательными буквами: «Бабе Ниночке с любовью».
— Ой, красота-то какая. — Баба Нина поднесла листок к глазам — зрение в последнее время подводило. — Это мы с тобой?
— Это ты и дедушка. Только я его не видела, я по фотографии.
— Хорошо получилось. Очень похоже.
Баба Нина сложила листок бережно и спрятала в сумочку. Дед Серёжа умер восемнадцать лет назад, она и сейчас иногда разговаривала с ним — мысленно, когда не с кем было поделиться.
Мишутка прибежал из ванной — мокрый, но довольный — и сунул бабе Нине в ладонь пуговицу.
— Это мне? — серьёзно спросила она.
— Тебе, — кивнул он. — Красивая.
— Красивей не видела. Спасибо, Мишка.
Через час собрались остальные: сын Гали с женой, старая соседка Зинаида Павловна, которую всегда звали «просто Зина, мы же сто лет знакомы», и двое внуков — уже взрослые, со своими семьями. Стол накрыли в гостиной — плотно, как умеют только в тех домах, где застолья устраивают не ради фотографий, а ради людей.
Баба Нина сидела во главе стола и поглядывала на дверь. Галина поймала этот взгляд и незаметно кивнула — мол, скоро.
Произносили тосты. Пили за здоровье, за долгие лета, за то, чтобы ещё не один раз так собираться. Баба Нина улыбалась, принимала подарки, отвечала на вопросы. Но уголком глаза — на дверь.
Даша пристроилась рядом с Мишуткой и тихонько подкармливала его виноградом, считая, что взрослые не замечают. Взрослые замечали — и молчали.
— Расскажи что-нибудь, ба, — попросил внук Олег. — Про раньше. Ты так интересно рассказываешь.
— Про раньше... — Баба Нина поставила бокал. — Ладно. Расскажу вам про девочку, которую звали Нинуся. Жила она в посёлке под Пензой, и было у неё три сестры и один брат. Брат — самый младший, Федя.
— Это ты? — спросила Даша немедленно.
— Это я.
— А Федя — это дядя Федя, который живёт далеко?
Баба Нина помолчала секунду.
— Он самый.
Родился Федя, когда Нинусе шёл восьмой год. Мать принесла его домой поздней осенью, завёрнутого в одеяло, и сказала: «Принимай хозяйство». Нинуся тогда не поняла — какое хозяйство, у них и так корова, и огород, и куры. Оказалось, хозяйство — это Федя.
Сёстры были старше и уже работали или учились в районном центре. Баба Фрося, мамина мать, возилась по дому, но спина у неё давно не гнулась. Отец с утра до вечера в поле. Нинуся оставалась дома — и значит, Федя был её.
Она его кормила, укачивала, меняла. В семь лет. Иногда злилась — особенно когда он орал по ночам, а она потом клевала носом на уроках. Иногда было страшно — вдруг что-то с ним случится, пока она отвлеклась.
Один раз случилось. Нинуся задремала у печки, а Федя выполз на порог. Чудом не слетел со ступенек — баба Фрося услышала возню и крикнула. После этого Нинуся несколько ночей не спала нормально — всё ей казалось, что он куда-то ползёт.
Но постепенно страх прошёл, и пришло что-то другое.
Федя начал ходить. Потом говорить. Первое слово сказал не «мама» и не «папа» — сказал «Ни». Так и звал её потом — Ни.
Куда бы Нинуся ни шла — за водой, к соседям, на огород — он тащился следом. Молча, серьёзно, переставляя короткие ножки. Она однажды оглянулась — а он стоит в трёх шагах и смотрит на неё так, будто она единственный человек на земле.
Тогда она поняла, что не злится. Совсем.
— Бабушка, — перебила Даша, — а потом вы дружили?
— Очень, — сказала баба Нина просто. — Всё детство, всю юность. Он знал про меня всё. Я — про него.
Взрослые за столом притихли. Кто-то долил в бокал.
— А потом? — спросил Олег.
Баба Нина взяла с блюда кусочек яблока — не из пирога, просто яблоко, нарезанное дольками.
— Потом выросли. Разъехались. Жизнь. Сначала писали письма, потом звонили — редко, телефон был только на почте. Потом телефоны у всех появились, но звонили всё равно редко. Некогда было. Он женился, дети, работа. Я замуж вышла, переехала. Обиды накопились — мелкие, глупые, но копились. На похороны мамы он не смог приехать — работа, говорил. Я не простила сразу. Потом простила, но не позвонила. А он не позвонил. И так — год, другой, пятый.
В комнате стало тихо. Даша перестала жевать.
— Двадцать лет? — уточнил Олег осторожно.
— Почти. Виделись на похоронах у старшей сестры Зины. Постояли у гроба рядом. Поговорили — слова ни о чём. Разъехались. Снова — тишина.
Мишутка слез со стула, подошёл к бабе Нине и положил голову ей на колени. Она машинально погладила его по затылку.
— И что? — спросила Даша, которой было совершенно невмоготу ждать.
В коридоре хлопнула дверь.
Галина вышла в прихожую — и баба Нина услышала голоса. Мужской — низкий, немного хрипловатый — и Галин, радостный, торопливый.
В дверях гостиной появился пожилой мужчина. Невысокий, с округлым животом, с залысиной, которую он всегда стеснялся. Руки держал как-то неловко — с букетом хризантем, не зная, куда его деть.
Баба Нина не сразу встала. Смотрела на него секунду, другую.
Федя.
Постаревший, конечно. Они оба постарели.
— Нинка... — сказал он и осёкся.
Она всё-таки встала — медленно, держась за спинку стула — и сделала несколько шагов.
— Феденька.
Потом они сидели рядом — как в детстве, плечом к плечу — и говорили. Вернее, Федя говорил, а она слушала и иногда перебивала, и он не обижался. Взрослые деликатно переговаривались о своём, дети тихонько выскользнули в другую комнату.
— Я на поезде ехал, — рассказывал Федя. — Двое суток. Дочка говорит — возьми билет на самолёт, а я говорю: нет, хочу ехать, как тогда.
— Как тогда — это когда? — спросила баба Нина.
— Ну вот. Забыла. На твою свадьбу — я на поезде приезжал. Через всю страну.
Она вспомнила. Сорок пятый год её жизни, свадьба в заводском клубе, жених нервничал, а Федя стоял в дверях в синем пиджаке и широко улыбался.
— Помню, — сказала она.
— А обижалась на меня? За маму?
Она помолчала.
— Обижалась. Долго.
— Правильно делала.
— Ты не мог приехать.
— Мог. Просто труса праздновал. Не умел с похоронами — сам знаешь. До сих пор не умею.
— Знаю.
Они помолчали. За окном уже темнело.
— Надолго? — спросила баба Нина.
— На неделю. Если Галя не выгонит.
— Галя не выгонит.
— Тогда — на неделю.
Баба Нина взяла его за руку — как он когда-то хватал её за руку, пятилетний, идя через поле. Ладонь у него была широкая, тёплая, незнакомая и при этом почему-то — очень своя.
Из коридора послышался Мишуткин топот.
Дверь распахнулась, и он ворвался в комнату с явным намерением что-то сообщить важное, увидел незнакомого дядю, притормозил. Посмотрел на бабу Нину — она кивнула. Посмотрел на Федю. Подошёл.
Молча протянул ему вторую пуговицу — синюю, большую, видимо из стратегических запасов.
Федя принял пуговицу с полной серьёзностью.
— Спасибо, брат.
Мишутка кивнул и удалился — по делам.
Даша появилась в дверях, повисла на косяке и смотрела на них обоих — на брата и сестру, которым вместе было сто шестьдесят лет.
— Бабушка, — сказала она, — а вы теперь не будете больше не звонить?
— Не будем, — ответил за бабу Нину Федя.
Баба Нина не стала поправлять. Только крепче сжала его руку.