— Света, это Ларисa. Мне нужно тебе кое-что рассказать. Ты сейчас можешь говорить?
Голос в трубке был незнакомый, хотя имя я узнала сразу. Лариса — младшая сестра Рустама. Той самой моей первой и, как я думала, единственной любви, которая закончилась не так, как должна была. Мы не общались с ней лет пятнадцать, наверное. А то и больше.
— Могу, — сказала я, хотя уже понимала: после этого разговора что-то изменится.
Было начало марта 2019-го. Я только вернулась с работы, стягивала сапоги в прихожей, и кот Степан тёрся о щиколотку, требуя ужина. Обычный вечер обычной одинокой женщины сорока двух лет.
— Мама умерла три дня назад, — сказала Лариса. — Перед смертью она попросила меня найти тебя. Говорит, мол, передай Свете... — голос её дрогнул. — В общем, она призналась. Что это она написала Рустаму то письмо. В девяносто восьмом.
Я опустилась прямо на пол в прихожей. Кот запрыгнул на колени.
В девяносто восьмом году мне было двадцать два. Рустам — на год старше. Мы учились в одном техникуме, он на автомеханика, я на бухгалтера. Встречались полтора года — тайно, потому что его семья жила в нашем же микрорайоне и его мать, Надежда Григорьевна, была известна как женщина с характером. Она держала всё под контролем: что ест сын, с кем дружит, во сколько приходит домой.
Меня она не любила. Не скрывала.
— Ты из простой семьи, — сказала она однажды, когда застала нас вдвоём у подъезда. Не мне сказала — ему. При мне. — У них ни кола ни двора, отец пьёт. Тебе такая невестка не нужна.
Отец у меня и правда выпивал. Не то чтобы совсем пропащий, но — выпивал. Это было правдой. И от этой правды было особенно больно.
Рустам тогда смолчал. Взял меня за руку — крепко, так что косточки хрустнули — и мы ушли. Я думала, что это знак. Что он на моей стороне.
А потом, в октябре того же года, он резко перестал появляться. Телефона мобильного у него не было — у кого в девяносто восьмом был мобильный, кроме директоров заводов. Я звонила на домашний — трубку снимала мать и говорила, что его нет. Ждала у техникума — он перестал ходить на занятия. Через общую знакомую Зою узнала, что он уехал. Куда — никто толком не знал.
А незадолго до его исчезновения мне пришло письмо.
Конверт без обратного адреса, внутри — листок в клетку. Печатными буквами, чтобы не узнали почерк: «Рустам сказал матери, что давно хочет расстаться, но не знает как. Ты цепляешься за него, а он тебя уже не любит. Отпусти человека».
Я перечитывала это письмо, наверное, раз сто. Убеждала себя, что это неправда. Потом убеждала, что правда. Потом снова неправда. А потом прошёл месяц, и два, и стало понятно: он не вернётся. Письмо победило.
— Мама написала его сама, — сказала Лариса в трубку. — Она сказала, что всё придумала. Рустам ни о чём таком не говорил. Он тогда очень переживал, что ты перестала ему отвечать... Думал, что это ты решила прекратить.
— Как — перестала отвечать? — я не понимала.
— Он тебе звонил. Несколько раз. Мама говорила, что ты бросала трубку. Наверное, она сама и снимала.
Степан ткнулся носом мне в щёку. Я сидела на холодном полу прихожей и смотрела в стену.
Двадцать один год.
Двадцать один год прошёл с тех пор.
За эти двадцать один год я вышла замуж за Геннадия — спокойного инженера с завода, который любил меня, наверное, искренне, но которому я так и не смогла ответить тем же. Мы прожили вместе четырнадцать лет. Родили сына Артёма. Развелись в 2013-м — без скандалов, почти по-деловому, как закрывают счёт в банке, которым давно не пользуются.
Артём жил у меня, учился на программиста, иногда ночевал у отца. Геннадий снова женился, и это было правильно — он заслуживал кого-то, кто любит по-настоящему.
Я работала главным бухгалтером в строительной фирме. Жила в двушке на Садовой. Ходила с подругой Тамарой в кино по пятницам. Жила — в общем, жила нормально. Только иногда, когда автобус проезжал мимо нашего старого техникума, что-то сжималось внутри. Глупо, да. Уже и техникум перестроили под торговый центр.
— Рустам знает, что ты мне звонишь? — спросила я.
Пауза.
— Нет. Он вообще не знает, что мама в этом призналась. Она мне одной сказала. Он сейчас в Екатеринбурге, работает на автосервисе, своё дело. Не женат. Я могу дать тебе его номер.
Я подумала секунду. Потом ещё одну.
— Не надо.
Лариса молчала.
— Подожди, — сказала она наконец. — Ты не хочешь даже...
— Двадцать один год, Лариса. Мне сорок два. Ему сорок три. Это не история про молодых людей, которым всё ещё можно начать. Это другое. Он живёт там. Я — здесь. У меня сын, работа. У него — своя жизнь.
— Но ты не знаешь...
— Я знаю одно, — перебила я, и голос мой был ровным, без надрыва. — Ваша мать украла у нас время. Не отношения — время. Может быть, мы бы и расстались тогда, через год, через два. Может, и нет. Но это было наше решение. Наше. А она его забрала. И теперь её нет, и ты хочешь, чтобы я закрыла этот счёт встречей за чашкой чая? Я не могу так.
Лариса тихо заплакала.
— Прости, — сказала она. — Я понимаю. Она просила передать... что сожалеет. Я выполнила.
— Я слышала. Спасибо, что позвонила.
Мы попрощались.
Я встала с пола, покормила Степана, поставила чайник. Потом села за кухонный стол и долго смотрела в окно — на мартовскую слякоть, на фонари, на чужие освещённые окна напротив.
Думала ли я о том, чтобы всё-таки взять номер? Да. Несколько минут думала. Это было бы красивой историей — найти друг друга спустя двадцать лет, убелённых сединой, помудревших, объединённых общей потерей. Люди любят такие истории. Читают их и плачут.
Но я не хотела быть красивой историей.
Я хотела понять: а что, собственно, там осталось? Рустам образца девяносто восьмого года, которого я помню, — это не Рустам сегодняшний. Тот был застенчивым парнем с масляными руками после практики и привычкой щурить левый глаз, когда смеялся. Этот — незнакомый мужчина за сорок с собственным бизнесом и двадцатью одним годом чужой жизни за плечами. Мы бы снова учились с нуля. Только уже без молодости, которая всё прощает.
Позвонил Артём — узнать, буду ли я в воскресенье. Я сказала, что буду. Он сказал, что принесёт пельменей и они с подругой заедут. Я сказала: хорошо, буду рада.
Чайник закипел.
Я налила кружку, добавила ложку мёда — Артём привёз с прошлого месяца с ярмарки — и подошла к окну.
Снег в марте уже не держится. Ложится на асфальт и сразу темнеет, тает. Красиво — только пока в воздухе.
Через неделю после звонка Ларисы я записалась на курсы испанского. Давно хотела — всё откладывала. Тамара засмеялась: куда тебе испанский, ты же в Испанию не едешь? Я сказала: пока не еду.
Рустам мне так и не позвонил. Не знаю, рассказала ли ему Лариса. Скорее всего, нет.
Иногда я думаю: а если бы я взяла тогда номер — что было бы? Может, и хорошо бы вышло. Может, плохо. Может, никак.
Я выбрала не узнавать.
Это тоже выбор. И он мой — в отличие от того, что случилось в девяносто восьмом.