— Ты здесь зачем? — спросил Гена-Рыжий, даже не повернув головы. — Порошок варить умеешь? Нет? Тогда для чего ты вообще существуешь?
— Для того, чтобы тебя не убили раньше времени, — ответила я и поправила ремень сумки на плече. — Хотя, может, и зря стараюсь.
Рыжий наконец посмотрел на меня. Долго, с прищуром. У него была привычка смотреть так на всех, кто казался ему лишним.
Дмитрий Алексеевич стоял у дальней стены склада и молчал. Это был его особый знак — когда он молчал, все понимали, что разговор окончен. Он взял меня в команду четыре месяца назад, в конце лета девяносто восьмого, когда кризис разорил половину Екатеринбурга и люди были готовы работать за что угодно.
Я была не за что угодно. Я знала цену.
Началось это с отца. Он работал охранником на заводе, который закрылся в девяносто шестом. Потом была охрана магазина, потом стройка, потом снова охрана — всё хуже и хуже. Я выросла, смотря, как он возвращается домой молча, с опущенными плечами. Мне было восемнадцать, когда он умер от инфаркта. Не от болезни — от унижения. Я так и решила для себя: не унижаться. Никогда. Ни за какие деньги.
Поэтому, когда Руслан на первой же встрече предложил мне «сопровождать клиентов в ночное время», я ему объяснила, что именно я с ним сделаю, если он повторит это предложение. Он не повторил. А Дмитрий Алексеевич, который наблюдал это со стороны, кивнул и спросил:
— Стрелять умеешь?
— Учусь, — сказала я.
— Значит, будешь учиться у нас.
Так я стала охраной. Не «девочкой-украшением», не «бронежилетом» для отвода глаз — настоящей охраной. Это мне обходилось дорого: каждое утро в шесть, тир в промышленном районе, холодный бетонный пол, мишени, которые я поначалу едва задевала. Кабан — здоровенный молчун с перебитым носом — учил меня правильно держать оружие. Он относился ко мне как к мебели, что было хорошим знаком: значит, не считал обузой, просто ещё одной рабочей единицей.
К ноябрю я попадала в центр с двадцати метров. Это никого не поразило. Просто приняли к сведению.
Склад, где мы стояли той ночью, принадлежал мясокомбинату, который уже не работал. Пахло ржавчиной и старым жиром. Дмитрий Алексеевич договорился с кем-то о крупной партии медикаментов — не наркотики, но товар серый, растаможенный не там, где надо. Это была обычная работа. Пока она не перестала быть обычной.
Рыжий появился не один. За ним стояло человек восемь, и я сразу увидела: эти люди пришли не торговаться. У них была та особая расслабленность, которая бывает у людей, уверенных в исходе.
— Дмитрий, — сказал Рыжий, и в его голосе была почти нежность. — Мы уже говорили об этом складе. Я думал, ты умный человек.
— Я умный человек, — согласился Дмитрий Алексеевич. — Поэтому не понимаю, зачем ты сюда пришёл.
Они говорили долго — этот особый язык, где каждое слово означает не то, что произнесено вслух. Я стояла чуть сзади и справа от Дмитрия Алексеевича. Руслан был слева. Кабан где-то у въезда — я не видела его, но знала, что он там.
Рыжий в какой-то момент посмотрел на меня. Долго, как смотрят на что-то неуместное.
— Это кто? — спросил он.
— Охрана, — ответил Дмитрий Алексеевич.
Рыжий засмеялся. Не громко — такой смех для своих, с намёком. Его люди подхватили.
— Охрана. Надо же.
Он шагнул ближе. Я видела, как его правая рука двигается к куртке — медленно, будто случайно.
Я выстрелила раньше, чем он её вытащил.
Не в него. Под ноги — пол был бетонный, пуля ушла рикошетом в угол. Но звук в замкнутом пространстве ударил так, что несколько человек инстинктивно присели.
— Следующий не в пол, — сказала я.
Тишина. Рыжий смотрел на меня. Я смотрела на него.
— Ты с ума сошла, — произнёс он почти восхищённо.
— Нет. Я просто закончила ждать.
Кабан материализовался у ворот — я не слышала, как он подошёл. Руслан тоже поднял оружие. Дмитрий Алексеевич стоял неподвижно, как всегда, когда ситуация менялась в его пользу.
Рыжий смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом медленно убрал руку от куртки.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Поговорим по-другому.
Они ушли через двадцать минут. Договорились — не о многом, но договорились. Товар остался у нас. Склад остался за нами. Рыжий получил что-то, о чём я не спрашивала, потому что это было не моё дело.
На улице Екатеринбург стоял в декабрьском морозе. Я вышла последней, и Руслан — тот самый Руслан, который четыре месяца назад делал мне другое предложение — молча подал мне сигарету.
Я не курила. Но взяла.
Дмитрий Алексеевич подошёл и встал рядом. Несколько минут мы стояли, глядя на пустую улицу. Потом он сказал:
— Ты стреляла без приказа.
— Да.
— Почему?
Я подумала. Не о том, что ответить, — о том, как объяснить то, что объяснить трудно. Когда рука Рыжего пошла к куртке, я увидела отца. Не его лицо — ощущение: вот так всегда и бывает, когда ждёшь, что кто-то другой примет решение.
— Потому что в следующую секунду было бы поздно, — сказала я.
Дмитрий Алексеевич кивнул. Это был его особый знак — когда он кивал, разговор тоже был окончен, но иначе.
Кабан уже грузил что-то в машину. Руслан докуривал. Город молчал вокруг нас — тот особый декабрьский молчок, когда мороз сжимает всё лишнее и остаётся только то, что есть.
Я не думала тогда, правильно ли я поступила. Я просто знала, что сделала то, за чем меня сюда взяли. И что завтра будет тир в шесть утра, холодный бетонный пол и мишени.
Это было достаточно.