Максим Николаевич открыл глаза и рывком сел на кровати. Сердце колотилось где-то в горле, будто он бежал без остановки всю ночь. В комнате было серо и тихо, только тонкая полоска света из-за неплотно задёрнутой шторы разрезала пополам противоположную стену. И в этой давящей тишине его собственный вопрос прозвучал настолько громко и отчётливо, что он вздрогнул:
— Что я здесь делаю?
Мысли заметались, как вспугнутые птицы. Холодок тревоги пробежал по спине. Домой. Нужно домой. Эта мысль вспыхнула ярко и обожгла изнутри.
— Там жена, — зашептал он, хватая с пола старенькую, видавшую виды сумку. — Заждалась уже, поди. Исхудала вся без меня, переживает. Сын... Сын ведь училище заканчивает. Какой же он уже большой! В армию скоро. А у дочери... Господи, у дочери же внук родился! Крошечный такой, пальчики малюсенькие. Она там одна, с пелёнками замоталась, а я... А я тут.
Он заметался по комнате, хватая с вешалки рубашку, с тумбочки — часы. Вещей было и правда немного. Он же приехал всего на пару дней. Или на неделю? Максим Николаевич замер на секунду, нахмурив лоб, пытаясь поймать ускользающую дату. Понедельник? Среда? Нет, вчера... Точно, вчера приехал.
Движения стали суетливыми, но тихими. Он аккуратно, стараясь не звякнуть пряжкой, опустил в сумку бритвенный прибор. Старенькие ботинки взял в руки, прижав к груди, как драгоценность. Нельзя шуметь. За стеной — соседи. Максим Николаевич покосился на стену с недоверием и даже каким-то детским испугом. Они плохие. Он знал это точно, хотя и не мог бы сейчас объяснить, почему. Они не должны услышать, не должны узнать, что он уезжает.
Стараясь ступать на цыпочках, чтобы половицы не выдали его скрипом, он прокрался к двери, бесшумно повернул ключ в замке и, прикрыв за собой дверь, выскользнул на крыльцо.
И замер.
Утро встретило его не тишиной, а симфонией. Воздух был хрустально чист и прохладен, пахло мокрой травой и разомлевшей за ночь землёй. Солнце ещё не взошло, но уже зажгло пожар на макушках дальних тополей, позолотив их нежным, трепетным светом. На траве, у крыльца, дрожала роса — тысячи крошечных холодных бриллиантов, рассыпанных щедрой рукой. Где-то в вышине заливался невидимый жаворонок, а в кустах сирени пересвистывались вездесущие воробьи.
Максим Николаевич стоял, забыв, что нужно спешить, боясь спугнуть это мгновение. И вдруг его накрыло воспоминание. Такое яркое, настоящее, что на глазах выступила влага. Мама. Деревня. Раннее утро, такое же, как сейчас. Скрипит колодезная цепь, мычит только что подоенная корова Зорька, которую мама выгоняет со двора, шлёпнув легонько по боку. Потом она несёт в дом большой бидон, от которого валит пар. Запах парного молока — тёплого, сладкого, с пенкой — заполняет всю избу. И они, ребятня, восемь человек, галдя, тянутся к столу с кружками. Мама, усталая, но счастливая, разливает молоко по кружкам, приговаривая: «Пейте, детки, сил набирайтесь».
Он моргнул, прогоняя наваждение. Сердце сжалось от щемящей, острой, почти забытой любви к тому дому, к той маме, которая, наверное, сейчас также доит корову, только уже без него. Он же уехал... на пару дней... или на неделю...
Он тяжело опустился на ступеньку крыльца, поставил ботинки на землю и, кряхтя, натянул их на ногу. Шнурки дрожали в руках.
— Надо идти, — сказал он вслух, чтобы подбодрить себя. — К трассе. Может, попутка до вокзала.
Тропинка вилась между старыми тополями, уводя его от этого места, которое вдруг стало чужим и ненужным. Он шагал быстро, почти бежал, то и дело оглядываясь, словно боясь погони. Воздух пах свободой и дорогой.
Вот и шоссе. Пустое и тихое в этот ранний час. И прямо у обочины, словно специально для него, стояла простая деревянная скамейка, врытая в землю заботливыми руками. Максим Николаевич перевёл дух и присел на самый краешек.
Он смотрел на убегающую вдаль ленту асфальта и видел другое. Вот он открывает дверь своей квартиры. Вкусно пахнет пирогами с капустой, как любит жена. Она выходит из кухни в своём стареньком, но таком уютном халате, всплёскивает руками, и лицо её озаряется той самой родной, лучистой улыбкой, ради которой хочется горы свернуть.
— Максим! Вернулся! — слышал он её голос так явственно, будто она стояла рядом. — А я тебе пирожков напекла. Садись за стол, с дороги-то!
Она суетится, наливает в рюмку «сто грамм», пододвигает тарелку с румяными пирогами, от которых идёт аппетитный дух. И смотрит на него, не наглядится, глаза светятся счастьем. Она всегда его ждёт. Всегда радуется, когда он возвращается из своих командировок...
Максим Николаевич сидел на скамейке, сжимая в руках старенькую сумку. Солнце поднялось выше, роса на траве почти высохла, а он всё сидел и смотрел на пустую дорогу. Ждал попутку. Чтобы скорее попасть домой. К жене. К сыну. К внуку. К пирогам.
И не мог вспомнить, где его дом.
Солнце уже поднялось выше, припекая макушку, когда к скамейке, виляя хвостом, подбежала лохматая дворняжка. Шерсть на её боках свалялась колтунами, одно ухо забавно торчало вверх, а другое грустно висело. Она ткнулась мокрым носом в ладонь Максима Николаевича и шумно выдохнула.
Старик вздрогнул, выныривая из своих мыслей, и лицо его осветилось тёплой, благодарной улыбкой.
— Здравствуй, здравствуй, милая, — заворковал он, запуская пальцы в жёсткую шерсть на загривке. Собака зажмурилась от удовольствия и прижалась к его ноге. — Откуда ты тут взялась? Потерялась, поди, или ничья?
Он гладил её, и в груди разлилось такое знакомое, уютное тепло. В кармане пиджака он нащупал что-то твёрдое, завёрнутое в газету. Хлеб! Он же купил вчера в ларьке, когда приехал, хотел с колбасой съесть, да забыл. Вытащил шершавый ломоть ржаного, бережно разломил на две неравные половинки. Большую протянул собаке, та аккуратно взяла с ладони и тут же проглотила, даже не жуя. Меньшую откусил сам. Хлеб был чёрствый, чуть крошился во рту, но казался вкуснее любого пирожного.
— У меня дома такая же Жучка, — заговорил он, глядя на собаку, которая с надеждой смотрела на оставшиеся крошки в его руке. — Точь-в-точь такая же лохматая. Недавно щенков принесла. Представляешь?
Он усмехнулся, глаза его заблестели, будто он и правда видел эту картину.
— Одного рыжего, как огонёк, и двух чёрненьких, а мордочки, мордочки у них белые, будто в муку обмакнули. Рыжего сосед уже присмотрел, двор ему сторожить. А вот чёрных куда? Приеду домой, пойду по соседям ходить, предлагать. Дочке скажу: «Ты уж не серчай, что я с расспросами, надо ж добрым людям помочь, а то щенки пропадут». Нам-то с бабкой одной Жучки хватит, за глаза. Знаешь, какая она охранница? Чуть шорох за калиткой — она уже там, голос подаёт. Никто мимо не пройдёт незамеченным.
Собака слушала, склонив голову набок, будто понимала каждое слово.
— А вот внуки приедут, — голос его дрогнул от нежности, — начнут меня упрашивать: «Деда, оставь щеночка, деда, ну, пожалуйста!» И как им откажешь, если у самих глаза как у тех щенят? Придётся, видно, одного чёрненького оставить. Пусть растут вместе, и Жучке веселее будет...
Собака ещё немного покрутила хвостом, лизнула его сухую руку шершавым языком, поняла, что хлеба больше нет, и, деловито тявкнув на прощание, убежала в кусты.
Максим Николаевич проводил её взглядом, вздохнул и тяжело облокотился на спинку скамейки. Солнце светило в глаза, веки стали тяжёлыми, как чугунные крышки. Голова медленно склонилась на грудь, руки бессильно упали на колени. Тёплый ветерок шевелил седые волосы. Он задремал. И ему приснилась Жучка, бегущая по двору, и внуки, и жена, которая кричит с крыльца: «Максим, иди пироги есть!».
— Мария Сергеевна, — взволнованно зашептала молоденькая медсестра в белоснежном халате, выглядывая из-за угла корпуса. — Там на скамейке опять кто-то сидит. Это наш? Сбегать, привести?
Пожилая женщина с добрым, но усталым лицом, в такой же белоснежной униформе, остановила её мягким прикосновением к рукаву.
— Нет, Наденька, погоди. Не торопи его. Пусть посидит. Воздух тут чистый, сосны... Хорошо ему.
Надя с недоумением посмотрела на застывшую фигуру старика на скамейке.
— Это Максим Николаевич, из десятой палаты, — тихо пояснила Мария Сергеевна. — Самый старший у нас. Восемьдесят девять лет. Ты же новенькая, не знаешь ещё…
— А почему он там сидит один? — спросила девушка. — И с сумкой... Будто уезжать собрался.
Мария Сергеевна вздохнула, поправила на груди аккуратный накрахмаленный воротничок.
— Он каждый день туда ходит, Наденька. Каждое утро. Мы... мы для них эту скамейку и поставили. Видишь, какая она ладная, удобная. Прямо у дороги. Для одиноких стариков это как портал. Портал в их прошлое.
— Портал? — переспросила Надя, округлив глаза.
— Ага. Сядет он на неё, посмотрит на дорогу и вспоминает. Дом свой, жену, детей, внуков, собаку Жучку. И ждёт попутку, чтобы уехать туда, домой. Через полчасика мы с тобой пойдём и скажем: «Максим Николаевич, пойдёмте в палату, завтра рано вставать, попутка завтра придёт». Он и пойдёт, послушный.
Надя сглотнула, чувствуя, как комок подступает к горлу.
— А завтра? Что мы скажем завтра?
Мария Сергеевна посмотрела на девушку с мудрой, печальной улыбкой.
— У них, Наденька, нет завтра. Даже сегодня у них нет. У них есть только вчера. Тот самый дом, та самая жена, те самые щенки. И каждый день они садятся на эту скамейку и едут туда. В своё вчера. Это единственное, что у них осталось. И наше дело — им не мешать. И быть рядом.
Они постояли ещё минуту, глядя на одинокую фигуру на скамейке. Ветер шевелил сухую траву у его ног. Старик спал, и на губах его застыла лёгкая, безмятежная улыбка. Ему снилось, как он открывает калитку родного дома, и навстречу, задыхаясь от радостного лая, бежит лохматая Жучка, а за ней, переваливаясь, бегут трое смешных щенков — один рыжий и два чёрных с белыми мордами.