Борису Ивановичу было уже за пятьдесят, и он давно привык рассчитывать только на себя. После смерти жены, случившейся пять лет назад, мужчина думал, что хуже уже не будет, — но ошибся. Два года назад в автокатастрофе погибли его сын с невесткой, оставив ему шестилетнюю внучку Соню. После их гибели девочка поселилась у деда в его квартире.
Соня в ту страшную ночь видела, как напали на родителей: она сидела в машине, вжавшись в сиденье и зажмурившись, слышала мамин крик, топот, удары. С тех пор она замкнулась в себе и перестала ходить — врачи разводили руками, говорили о психогенном параличе, но помочь ничем не могли. Борис таскал её по клиникам, тратил последние деньги, а она с каждым днём всё глубже уходила в свою скорлупу, почти не разговаривала и целыми днями сидела у окна, глядя на пустой двор. Няни менялись одна за другой — то пьющие попадались, то равнодушные, а от некоторых Соня просто отворачивалась и молчала, пока те не уходили сами.
И тут старый приятель Петрович, начальник колонии, предложил кандидатуру Нади, которая выходила по условно-досрочному. Женщина обвиняла руководство больницы в коррупции, подняла шум, а потом вдруг в её квартире нашли ампулы с дорогими лекарствами, которые она якобы готовилась продать. Петрович уверял, что это подстава, что Надя просто полезла не в своё дело и её убрали чужими руками. Борис сомневался, но встреча с Надей в кафе его убедила: худая, коротко стриженная, в дешёвой одежде, но с открытым лицом и прямым взглядом, она говорила без заискивания, не оправдывалась, а просто рассказывала как есть. А когда он поведал историю Сони, увидел в её глазах искреннюю боль. С тех пор Надя поселилась в их доме, и впервые за долгое время Борис почувствовал облегчение. Девочка оттаяла, начала улыбаться, рисовать с Надей, что-то обсуждать шёпотом. Всё шло хорошо, пока сегодня утром, проверяя заначку в старой книге на верхней полке, Борис не обнаружил, что двести тысяч, собранные на операцию, исчезли. Перерыл весь шкаф, потом комнату — пусто. Больше в доме чужих не было, только Надя.
— Я же вам поверил, несмотря на всё ваше прошлое. Ну как вы могли так поступить? — Борис Иванович качал головой, не сводя с неё тяжёлого взгляда. Он сидел за кухонным столом, сцепив пальцы в замок, чтобы скрыть дрожь.
Надя стояла напротив, у самой двери, и не отводила глаз. Её щёки вспыхнули алым румянцем, но в этом взгляде не было ни капли раскаяния — только какая-то странная, почти отчаянная решимость, которая одновременно удивляла его и приводила в бешенство. Она молчала, словно собираясь с мыслями, и от этого молчания Борису становилось ещё невыносимее.
— Я не буду писать заявление, — продолжил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и уверенно, хотя внутри всё сжималось от боли и обиды. — Только ради Сони. Не хочу её расстраивать. Вы же видите, как она к вам привязалась. Но прошу вас, верните деньги. Вы прекрасно знаете, в каком я тяжёлом положении, для чего я их копил.
— Я ничего не брала, — произнесла женщина глухо, но твёрдо. В её глазах на мгновение блеснули слёзы, но она по-прежнему смотрела прямо, не отводя взгляда. В голосе не было ни мольбы, ни оправданий — только холодная констатация факта, словно она сообщала о погоде за окном.
— Уходите, — бросил Борис, резко поднимаясь со стула. — И больше никогда не приходите сюда.
Надя развернулась и медленно пошла к выходу, сутулясь, словно придавленная невидимым грузом, который давил на плечи сильнее любой ноши. Когда за ней закрылась дверь, Борис опустился обратно на стул и зажмурился, пытаясь унять противную дрожь в руках. Он корил себя за резкие, обидные слова, но что ещё ему оставалось делать? Деньги-то пропали — заначка, которую он по крупицам собирал на случай операции Сони. Двести тысяч. Больше чужих в доме действительно не было. И как теперь сказать внучке, что Надя больше не придёт? Как объяснить ребёнку, что единственный человек, который смог растопить её сердечко, оказался воровкой?
А ведь всё началось полгода назад, когда Петрович, старый приятель и начальник колонии, позвонил ему и сказал, что есть у него одна кандидатура. Борис тогда как раз потерял очередную няню — та напилась и уснула, оставив Соню одну.
— Есть у меня одна кандидатура, — гудел в трубке Петрович. — По условно-досрочному выходит медсестра. Хороший специалист, грамотная женщина.
Борис тогда поморщился, хотя Петровича не видел:
— Ты серьёзно? У меня ребёнок больной, с психологической травмой, а ты мне предлагаешь человека из мест не столь отдалённых?
— Ты сначала послушай, — перебил его друг. — Женщина обвиняла руководство больницы в коррупции, подняла нешуточный шум, ходила по инстанциям, писала куда только можно. А потом вдруг в её квартире нашлись доказательства, что она сама дорогие лекарства воровала и перепродавала. Я лично видел дело, разговаривал с ней. Уверен на все сто: это подстава чистой воды, грамотно сработанная. Она просто не побоялась говорить правду сильным мира сего. Вот и села за неё.
— И ты предлагаешь пустить её в дом? К ребёнку?
— Предлагаю познакомиться для начала, — вздохнул Петрович. — А решение примешь сам. Я бы своей внучке такую доверил, если честно.
Борис встретился с Надей в небольшом кафе на окраине. Она пришла раньше и сидела у окна с чашкой чая, судя по всему, уже давно остывшего — даже пар над кружкой не поднимался. Худая, почти прозрачная, с коротко стриженными волосами, в простой дешёвой одежде, но лицо открытое, без тени заискивания, а взгляд прямой, честный. Они говорили около часа. Надя рассказывала о работе в больнице, о том, как заметила махинации с лекарствами, как писала заявления и ходила по инстанциям, как ей угрожали, а потом в её квартире нашли те самые ампулы, которые она якобы собиралась продавать.
— Я понимаю, поверить в это сложно, — сказала она в конце разговора, грустно усмехнувшись. — Каждый осуждённый говорит, что невиновен, но я действительно ничего не брала. Я просто хотела, чтобы всё было по-честному. Наверное, зря.
Борис смотрел на неё и думал о том, что Петрович, скорее всего, прав. Что-то в этой женщине внушало доверие, какое-то спокойное достоинство. Может быть, усталость в глазах, а может, отсутствие желания понравиться любой ценой. Она не пыталась ему угодить, не давала никаких обещаний, не клялась в своей невиновности — просто говорила как есть, без прикрас.
— У моей внучки сложная история, — начал он после долгой паузы, собираясь с мыслями. — Несколько лет назад мой сын Дима с женой и дочкой возвращались домой. Поздний вечер, трасса, они остановились, чтобы помочь каким-то людям. У тех якобы сломалась машина.
Надя слушала не перебивая, только смотрела внимательно, и от этого взгляда Борису стало легче говорить — словно она понимала, как тяжело ему ворошить прошлое.
— Дима вышел из машины. Оля, его жена, увидела, что что-то не так, и крикнула дочери сидеть и не вставать, что бы ни произошло. Девочка вжалась в сиденье и закрыла глаза. Она слышала мамин крик, топот, удары. Один из бандитов подскочил к задней двери, стал дёргать ручку. Но в это время проезжала патрульная машина. Подонки бросились бежать. — Он замолчал, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Олю и Диму спасти не удалось, — вздохнув, договорил он. — А внучка с тех пор не ходит. Врачи говорят, физически всё в порядке, но она не может. Психологическая травма. Уже три года прошло. Она говорит: мама сказала сидеть — вот я и сижу.
— Бедная девочка, — прошептала Надя, и в её глазах блеснули слёзы.
Они договорились на испытательный срок. Первая встреча Нади с Соней прошла тихо и незаметно. Девочка сидела в инвалидном кресле у окна, разглядывая пустой двор, и даже не повернула головы, когда они вошли. Только когда Надя подошла ближе, Соня скользнула по ней равнодушным взглядом.
— Привет, — мягко сказала Надя, присаживаясь на корточки рядом с креслом.
— Здравствуйте, — вежливо, но совершенно безжизненно ответила девочка. Голос тусклый, без интонаций, словно кукла говорила.
Борис, стоявший в дверях, болезненно поморщился. Раньше Соня была такой живой, смешливой, бегала по дому, как заводная, а теперь...
— Чем займёмся сегодня? — спросила Надя, не меняя интонации, спокойно и доброжелательно.
— Не знаю. А вы что хотите? — пожала плечами Соня.
— А ты что хочешь?
Девочка снова пожала плечами, уставившись в окно. Надя не стала настаивать, просто достала из сумки альбом и карандаши.
— Знаешь, я очень люблю рисовать. Составишь мне компанию? Я буду рисовать, а ты, если захочешь, присоединяйся.
Так они и сидели молча до самого вечера — Надя рисовала, а Соня украдкой поглядывала на её рисунки. Борис наблюдал из кухни и не мог налюбоваться: новая няня не суетилась, не приставала с расспросами, не пыталась развлекать ребёнка, а просто была рядом — спокойная, надёжная, тёплая. Постепенно, день за днём, Соня начала оттаивать. Сначала стала больше разговаривать, потом появилась робкая улыбка, а иногда даже смех. Надя читала ей книги, вместе они готовили простые блюда на кухне, играли в настольные игры, рисовали. Борис впервые за долгое время вздохнул спокойно.
Единственным раздражающим фактором была соседка Татьяна Валерьевна, женщина одинокая и, как быстро понял Борис, неравнодушная к нему самому. После развода с женой, когда он переехал в эту квартиру, Татьяна сразу начала проявлять активное внимание: захаживала то за солью, то за спичками, приносила пироги, предлагала помощь по хозяйству. Борис был благодарен, но чувствовал себя неловко — что-то в ней было скользкое, неприятное, навязчивое. А после трагедии, когда Соня поселилась у деда, Татьяна и вовсе удвоила усилия, чуть ли не каждый день заходила, помогала с девочкой, но Борис подозревал, что делает она это не столько из добрососедских чувств, сколько из расчёта на что-то большее.
— Борис, а ваша новая няня правда сидела? — спросила как-то Татьяна, заглянув на чай.
— Сидела, — коротко ответил он, не желая обсуждать эту тему.
— И вы доверяете ей ребёнка? Рисковый вы человек.
— Тань, ты зачем-то пришла?
— Да просто так, поболтать. Скучно одной, — улыбнулась она, но взгляд у неё был острый, цепкий, оценивающий.
Надо отдать ей должное: Татьяна оказалась на редкость внимательной и проницательной. Именно она первой заметила, что первая няня ненадёжная, когда увидела, как та выкидывала пустые бутылки из-под спиртного. «Пьющая, — сказала она тогда, — нельзя вам такую». Вторую няню обвинила в лени: только сериалы смотрит, а с ребёнком не занимается. Третья оказалась неряхой. И вот теперь Надя, бывшая заключённая, — к ней Татьяна отнеслась с особой настороженностью, чуть ли не враждебностью.
Два месяца пролетели незаметно. Надя стала не просто няней, а практически членом их маленькой семьи. Соня расцвела прямо на глазах. Борис замечал, что они с Надей часто о чём-то подолгу шепчутся в детской, а когда он заходил, разговор обрывался, и обе смотрели на него с загадочными, чуть виноватыми улыбками.
— О чём секретничаете? — спрашивал он, улыбаясь.
— Женские тайны, — отвечала Надя, и Соня хихикала.
И вот теперь, после этого утра, всё рухнуло. Деньги исчезли, и Надя ушла. Борис несколько дней не находил себе места, говорил Соне, что няня заболела. Девочка сначала верила, ждала с каким-то особенным нетерпением и постоянно спрашивала:
— Дед, а когда Надя придёт? Нам же нужно продолжать наши занятия.
— Какие занятия? — насторожился он.
— Ну, наши, — загадочно отвечала внучка, но подробностей не рассказывала.
Прошла неделя, вторая. Соня снова начала замыкаться в себе, становилась всё более молчаливой и безучастной. Перестала рисовать, почти ничего не ела, снова подолгу сидела у окна. Татьяна, узнав, что Надя ушла, с удвоенной энергией крутилась вокруг Бориса, заглядывала в глаза, предлагала помощь.
— Может, я помогу с Соней? — участливо спрашивала она. — Всё-таки соседи, надо помогать друг другу.
— Спасибо, Тань, я сам справлюсь, — отмахивался Борис, но на самом деле не справлялся. Видеть, как внучка снова уходит в себя, было невыносимо.
А как-то ночью он проснулся от горького, надрывного плача. Бросился в детскую, включил свет. Соня сидела на кровати, сжавшись в комок, лицо всё в слезах.
— Что случилось, родная? — кинулся он к ней.
— Я всех подвела! — всхлипывала она, размазывая слёзы по щекам. — Маму с папой не смогла защитить, Надю, которая в меня верила... А ведь у нас почти получилось! Но она, наверное, подумала, что я не смогу, поэтому и ушла.
— Что получилось? — не понял Борис.
— Ходить! — крикнула девочка и вдруг встала на ноги.
Борис замер, не веря своим глазам. Соня стояла, покачиваясь, судорожно вцепившись в спинку кровати. Лицо напряжённое, ноги дрожат от напряжения.
— Сонечка...
Она попыталась сделать шаг, но ноги подогнулись, и девочка упала. Борис подхватил её, прижал к себе, чувствуя, как по собственным щекам текут слёзы.
— Сонечка, милая моя...
— Надя каждый день делала мне массаж, — шептала девочка сквозь слёзы, уткнувшись ему в грудь. — И говорила, что нет у меня никакой болезни, что я просто боюсь, но вместе мы справимся. Она рассказывала, как сама боялась, когда её обвинили и посадили, и как хотела сдаться, но не сдалась. Я тоже хотела быть такой сильной, как она. Мы тайно тренировались каждый день, и уже почти получалось... А теперь всё зря, да? Она ушла, потому что я плохо старалась?
— Нет, Соня, нет, — Борис гладил её по голове, пытаясь унять собственное сердцебиение. — Она ушла не из-за этого. Я всё исправлю, обещаю.
Наутро он поехал к Наде. Она жила в старом доме на окраине, в крошечной однокомнатной квартирке с обшарпанной дверью. Открыла не сразу — стояла на пороге бледная, осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами, словно не спала всю ночь.
— Борис Иванович...
— Можно войти?
Она молча посторонилась, пропуская его. Квартирка была почти пустой: старый продавленный диван, деревянный стол, пара стульев. Никаких признаков воровства, роскоши, лишних денег. Надя стояла у окна, теребя край кофты, и ждала.
— Надя, я прошу вас вернуться, — выпалил он без предисловий.
Она вздрогнула, резко обернулась:
— Вы же сами сказали...
— Знаю, что сказал. Соня этой ночью встала на ноги. И рассказала мне про ваши занятия, про массаж, про разговоры. Вы сделали то, что не смогли сделать врачи за три года. Вы вернули ей надежду.
— Я очень рада за неё, — тихо ответила Надя, отводя взгляд. — Но вернуться я не могу. Вы же мне не доверяете.
— Да плевать мне на эти деньги!
— А мне не плевать, — она подняла на него глаза, и в них стояла такая боль, что у Бориса сжалось сердце. — Вы считаете меня воровкой второй раз в жизни. Сначала в больнице, теперь вы. Я не могу так жить, понимаете? Не могу работать там, где мне не верят, где каждый день ждут подвоха.
— Надя, Соня страдает, — Борис шагнул к ней. — Она думает, что подвела вас, что вы ушли, потому что она плохо старалась. Девочка снова замыкается, почти не ест, молчит. Ради неё я вас прошу. Просто вернитесь к нам.
Надя долго молчала, глядя в окно. Потом медленно кивнула:
— Ладно. Ради Сони.
Когда они вместе вошли в квартиру, Соня, сидевшая в кресле у окна, вскрикнула от радости, попыталась вскочить, упала, но Надя уже подхватила её на руки, прижимая к себе.
— Я думала, ты никогда не вернёшься! — всхлипывала девочка, обнимая её за шею.
— Ну как я могу не вернуться? — голос Нади дрогнул. — У нас ведь с тобой столько работы ещё. Нужно научиться не просто ходить, а бегать, танцевать, прыгать.
Борис стоял в стороне и смотрел на них. Что-то тёплое, давно забытое шевельнулось в его груди. Давно он не чувствовал себя таким спокойным и счастливым.
Татьяна объявилась вечером того же дня. Увидев Надю, которая возилась на кухне с ужином, остановилась на пороге как вкопанная.
— Вы вернулись? — выдохнула она с таким видом, словно увидела привидение.
— Вернулась, — спокойно ответила Надя, даже не обернувшись.
— Боря, можно тебя на минутку? — Татьяна поманила его пальцем.
Они вышли в подъезд. Соседка была взволнована и возмущена одновременно.
— Ты что, с ума сошёл? Она же деньги украла! И ты снова пускаешь её в дом?
— Это мелочи, Тань. Главное, что Соня счастлива.
— Мелочи? Двести тысяч — мелочи?
Борис замер, пристально глядя на неё:
— Откуда ты знаешь, сколько пропало? Я тебе не говорил.
Татьяна растерялась, отступила на шаг, нервно поправила халат:
— Да нет, говорил... наверное...
— Нет, Таня, не говорил. Я никому не говорил. Откуда тебе известно про двести тысяч?
Она попыталась уйти, но Борис перехватил её за локоть:
— Отпусти! Больно же!
— Не отпущу, пока не скажешь правду. Это ты взяла деньги?
Татьяна вырвалась, отступила к стене, но взгляд её заметался, выдавая ложь:
— Ну взяла, подумаешь! Нужно же было тебе как-то глаза открыть, что эта твоя Надька не такая уж невинная овечка, за которую себя выдаёт! Она бы всё равно тебя обокрала рано или поздно, я просто тебя предупредила!
— Верни деньги завтра же, — процедил Борис сквозь зубы. — Слышишь? Иначе я напишу заявление в полицию.
Татьяна попыталась что-то возразить, но, взглянув на его лицо, сникла:
— Да больно нужны мне твои деньги... Верну, успокойся.
Она ушла, громко хлопнув дверью подъезда, а Борис вернулся в квартиру. Надя стояла у окна на кухне, глядя на тёмную улицу.
— Простите меня, ради бога, — тихо сказал он, подходя ближе. — Я был не прав. Вы честный, хороший человек, а я...
— Вы же не знали, — перебила Надя, поворачиваясь к нему. — Поверили тому, кто был рядом. Это нормально.
— Нормально — несправедливо обвинить человека? — горько усмехнулся Борис.
Она посмотрела на него долгим, внимательным взглядом:
— Но зато вы дали мне ещё один шанс. Не все так поступают. Многие просто верят в свою правоту до конца.
Прошёл месяц. Соня ходила всё увереннее: маленькими шажочками, держась за стенку или за руку Нади, но ходила. Они занимались каждый день — массаж, упражнения, разговоры. Борис наблюдал за ними и понимал, что влюбляется в эту тихую, сильную женщину, которая вернула его внучке жизнь и подарила надежду.
Как-то вечером, когда Соня уже спала, они сидели на кухне и пили чай. За окном шумел дождь, в комнате было тепло и уютно.
— Надя, я вот хотел спросить... — Борис замялся, подбирая слова. — Вы верите в то, что люди могут начать всё сначала? Ну, построить что-то новое, несмотря на ошибки прошлого?
Она задумалась, помешивая ложечкой чай:
— Конечно, верю. Иначе зачем вообще жить? Если не верить, что можно всё исправить, то и стараться не имеет смысла.
— Может быть, мы могли бы... ну, то есть я хочу сказать... — он замолчал, чувствуя, как краснеет, словно мальчишка.
Надя улыбнулась уголками губ:
— Борис Иванович, вы что-то мне предлагаете?
— Да, — выдохнул он решительно. — Предлагаю. Но понимаю, что, наверное, рано, что нужно время...
— Время у нас есть, — мягко сказала Надя и протянула ему руку через стол. — Я тоже об этом думала. Уже давно.
Они сидели, держась за руки, и молчали. А в соседней комнате, в своей кроватке, Соня улыбалась во сне.
Через полгода она делала первые неуверенные танцевальные па. Надя терпеливо показывала ей движения, подбадривала, когда что-то не получалось, хвалила за малейшие успехи. Однажды за ужином Соня вдруг заявила:
— Я хочу станцевать на вашей с дедушкой свадьбе.
— На какой свадьбе? — опешил Борис, поперхнувшись чаем.
— Вы же поженитесь когда-нибудь, — как о чём-то само собой разумеющемся сказала девочка. — Я так решила.
Надя покраснела и уткнулась в тарелку, а Борис рассмеялся:
— Ну надо же, ничего от тебя не скрыть, генерал наш. Что ж, отличная цель. Значит, надо тренироваться ещё усерднее.
И она тренировалась. Через год, когда Борис и Надя расписались в загсе, а потом устроили скромное торжество дома, Соня действительно станцевала. Неуверенно, с остановками, иногда сбиваясь и хватаясь за стул, но станцевала. Гости — Петрович с женой, пара соседей — аплодировали, а Надя плакала от счастья, не скрывая слёз.
— Спасибо тебе, — шептала Соня, обнимая её после танца. — За то, что не бросила меня тогда.
— И никогда не брошу, — пообещала Надя, гладя её по голове. — Ты теперь моя дочка, поняла? Навсегда.
Борис смотрел на них и думал о том, как удивительно иногда складывается жизнь. Вот так, из боли, недоверия и предательства может вырасти что-то по-настоящему светлое и настоящее. Наверное, главное — не бояться давать второй шанс не только другим, но и себе.