— Вера, ты понимаешь, что мы уже полгода снимаем квартиру? Это деньги на ветер.
Я поставила кастрюлю на плиту и обернулась. Дмитрий стоял в дверях кухни в той же позе, в которой, наверное, и репетировал этот разговор перед зеркалом: руки в карманах, подбородок вперёд.
— Деньги на ветер — это сорок тысяч за аренду, — согласилась я. — Что предлагаешь?
— Брать ипотеку. На двушку в Заречном.
Заречный — это в двенадцати километрах от города. Новостройки, грязь, ни одной нормальной поликлиники, школа в другом конце района.
— Дима. Я работаю в областной больнице. Ты — на заводе в промзоне. Нам в разные стороны.
— Зато своё.
— Своё, — повторила я. — Своё, что мы будем выплачивать двадцать лет, пока Кирюша вырастет и уедет, а мы останемся в Заречном с ипотекой и без сына.
Дмитрий помолчал.
— Ты всегда найдёшь причину сказать «нет».
Это был 2019 год. Кирюше только исполнилось шесть, и он тогда ещё не понимал, что родители разговаривают не как взрослые люди, а как два человека, которые давно устали искать общий язык.
Мы поженились в 2012-м. Обоим было по двадцать четыре. Дмитрий работал мастером на заводе, я — медсестрой в хирургии, заочно учась на фельдшера. Первые три года жили у его родителей — свекровь Нина Фёдоровна держала нас тихо, почти незаметно, но держала. Не грубостью — улыбками. «Верочка, ты, наверное, устала, давай я сама суп сварю.» «Верочка, Дима любит, чтобы рубашки были проглажены по-особому.» Я не скандалила. Просто перестала по вечерам выходить на кухню раньше, чем слышала, что свекровь легла спать.
В 2015-м мы переехали на съёмную. В 2016-м родился Кирюша. В 2019-м начался разговор про Заречный.
Я не согласилась тогда. Дмитрий дулся три недели, потом предложил другой вариант — дом в посёлке в тридцати километрах. Я сказала: только если будет вторая машина, потому что у меня нет прав. Он сказал: выучишься. Я сказала: а пока Кирюша будет ходить в садик пешком? Разговор опять зашёл в тупик.
К осени мы сошлись на ипотеке в Заречном. Я уступила — не потому что хотела, а потому что была беременна вторым и боялась, что Дмитрий начнёт пить, как его отец, если мы ещё год проживём в этой съёмной с её жёлтыми обоями и соседом-барабанщиком снизу.
Беременность поначалу шла хорошо. В декабре мы оформили ипотеку, в январе въехали в пустую двушку с голым бетоном на полу. Дмитрий ходил окрылённый — покупал инструменты, смотрел видео про ремонт. Я клеила обои в Кирюшиной комнате и думала: может, всё наладится.
На тринадцатой неделе у меня открылось кровотечение.
Скорая, больница, коридор. Гинеколог смотрела в монитор ультразвука с таким лицом, что я всё поняла раньше, чем она открыла рот.
— У плода нет сердцебиения. Это произошло, скорее всего, несколько дней назад.
Несколько дней. Я носила его уже мёртвого и не знала.
Чистка. Больничная палата на четыре койки. Дмитрий приехал вечером, постоял у кровати, сказал: «Ничего, будем пробовать ещё.» Как будто речь шла о ремонте, который не получился с первого раза.
Генетический анализ показал, что мальчик был здоров. Просто не захотел. Или не смог. Я лежала в палате и смотрела в потолок, и именно тогда — не до, не после, а именно там — ко мне в палату зашла санитарка с едой и спросила: «Ты из хирургии, да? Я тебя помню.» Оказалось — Люся, бывшая медсестра, ушедшая на санитарскую ставку из-за больной спины.
Мы разговорились. Она спросила, что со мной. Я сказала. Она покачала головой и вдруг спросила:
— А твой муж — он с завода «Металлопром»?
— Да.
— Высокий, шрам на подбородке?
Я смотрела на неё.
— Моя племянница с ним встречалась, — сказала Люся просто. — Года полтора. До прошлого лета.
До прошлого лета. Кирюше было пять, мы ещё жили на съёмной, и я была беременна — нет, это уже этой беременностью, значит нет. Я не была беременна. Я была просто его женой.
— Она умерла в августе, — добавила Люся. — Авария. Ты не слышала, может?
Я не слышала.
Люся ушла. Я осталась лежать. За окном был февраль, серый и плоский. По коридору катили каталку.
Я не плакала. Я считала. Полтора года. Значит, с зимы 2018-го. Тогда у нас начались особенно сильные ссоры — из-за денег, из-за Заречного, из-за всего. Я думала: мы устали. Оказывается, он просто был занят.
Домой я вернулась через четыре дня. Дмитрий встретил, помог с сумкой, спросил, будешь есть? Я сказала: буду. Мы сели за стол. Кирюша рисовал в своей комнате — ему объяснили, что мама болела, теперь здорова.
— Дима, — сказала я, — ты знал девушку, её звали Оксана? С вашего завода.
Он поднял глаза.
— Она погибла в августе, — продолжила я. — Авария.
Он молчал. Долго. Потом сказал:
— Вера, это было ничего не значащее...
— Стоп.
Он замолчал.
— Я не хочу слушать, что это значило. Я хочу, чтобы ты ответил: сколько?
— Полтора года, — сказал он почти шёпотом.
Я встала, убрала тарелку в раковину. Кирюша что-то напевал за закрытой дверью. Восемь лет — вполне себе самостоятельный, но слышит всё.
— Ты сейчас будешь объяснять, — сказала я тихо. — Что было сложное время. Что я была холодной. Что ты не знал, как со мной говорить. Правильно?
Он не ответил.
— Не надо, — сказала я. — Я это уже слышала от других женщин. В палате. Там нас было четверо, и у двух — похожие истории.
Я пошла в комнату, открыла шкаф, достала стопку постельного белья и отнесла на диван в зале. Дмитрий стоял в дверях.
— Ты что, диван стелешь?
— Да.
— Вера.
— Дима, иди спать. Нам завтра Кирюшу в школу везти.
Он ушёл. Я легла на диван и уставилась в темноту.
Следующие два месяца прошли в молчании. Не в том красивом молчании из кино, а в обычном — завтраки, ужины, «передай соль», «Кирюша, портфель собрал?». Дмитрий несколько раз пытался говорить. Я слушала. Кивала. Не верила ни одному слову — не потому что злилась, а потому что мне было всё равно, что он скажет, я уже знала, что решила.
В апреле я записалась к юристу.
Ипотека была оформлена на двоих — это усложняло всё. Юрист объяснила: при разводе банк потребует переоформления, возможно, придётся продавать квартиру и делить остаток. Я спросила: сколько это займёт? Она сказала: от полугода до года.
Я позвонила свекрови.
— Нина Фёдоровна, мне нужно с вами поговорить.
— Верочка, что-то случилось?
— Мы с Димой расходимся.
Долгое молчание.
— Ты уверена?
— Да.
— Но ипотека...
— Я знаю про ипотеку. Я звоню, чтобы договориться про Кирюшу. Я хочу, чтобы вы понимали — я не буду мешать вам видеться с внуком.
Она заплакала. Я подождала.
— Он тебе рассказал? — спросила она наконец.
— Про Оксану?
Пауза.
— Ты знала? — сказала я.
— Я узнала летом. Когда она... Я ему тогда же сказала, чтобы прекратил. Он сказал, уже всё.
— Но мне вы не сказали.
— Верочка, как я могла...
Я положила трубку. Не из злости. Просто больше нечего было говорить.
Развод оформили в сентябре 2020-го. Квартиру продавать не пришлось — Дмитрий взял потребительский кредит, выкупил мою долю, остался с ипотекой один. Мне досталась сумма, которой хватило на первый взнос за однушку в старом фонде, пять минут пешком от работы. Маленькая, с высокими потолками и скрипучим паркетом. Кирюша сказал: «Мам, тут как в кино про старину.»
Я ответила: «Зато своё.»
Дмитрий забирает Кирюшу по пятницам. Они ездят к бабушке Нине, смотрят футбол, возвращаются в воскресенье. Я трачу эти дни на дежурства и сон.
Иногда я думаю, что, если бы Люся не зашла тогда в палату, я бы ничего не узнала. Дмитрий бы каялся за что-то абстрактное, я бы прощала что-то абстрактное, и мы продолжали бы жить в Заречном — он с чувством вины, я с чувством, что что-то не так, но не понимая что.
Теперь я понимаю.
Скрипит паркет. За окном — октябрь. Через час — смена.