— Мам, я встать не могу... — голос из комнаты был тихий, какой-то чужой.
— Прекрати ныть! — крикнула я в ответ, даже не обернувшись от плиты. — И не начинай свои спектакли! Я уже устала от твоего вечного недовольства!
Я была зла. Если честно — просто в бешенстве. Сыну пятнадцать, и последний год мы живём как кошка с собакой. Вечные ссоры, взаимные упрёки, хлопанье дверьми. То в школе проблемы, то домой приходит поздно, то вообще не выходит из комнаты, делая вид, что меня не существует. А сейчас ещё этот цирк — «встать не могу».
Я работаю, тащу всё на себе, муж в командировках месяцами, а этот... В общем, обычная история уставшей матери, которая сорвалась на ребёнка. И который раз сорвалась.
Мы не разговаривали нормально уже полгода. Только через скандалы. Только на повышенных тонах. Я чувствовала, что теряю его, но не знала, как остановиться. Гордость? Усталость? Обида? Всё вместе.
Вечером, вернувшись с работы, я застала ту же картину — Тимофей лежал в той же позе, даже не пошевелился. Бутылка с водой на тумбочке стояла пустая. Три штуки. Он выпил три бутылки за день.
— Ты чего воду хлещешь? — спросила я без особого интереса, скорее чтобы нарушить тягостное молчание.
— Пить хочу... всё время, — прошептал он.
И тут я почувствовала запах. Сладковатый, приторный, совсем необычный. Я сначала не поняла, откуда. Подошла ближе — пахло от сына. Изо рта.
— Ты что ел?
— Ничего... не хочу...
И тут он побелел. Резко, прямо на глазах. Глаза закатились, и он начал заваливаться на бок.
— Тимка! Тимоша! — я орала, трясла его, но он не реагировал.
Дальше помню плохо. Как звонила в скорую, как орала в трубку адрес, как трясущимися руками собирала документы. Помню только, как фельдшер, молодой парень, спросил:
— Сахар у него был?
— Какой сахар?
Он посмотрел на меня странно и ничего не сказал. Только добавил: «Экспресс-анализ сделаем, но по запаху и так ясно».
Я не поняла тогда. Совсем не поняла.
А в голове билась одна мысль: «Если с ним что-то случится, я себе никогда не прощу. Никогда».
1. «Чужие люди под одной крышей»
Тимофей рос обычным парнем. Учился средне, болел редко, ел за троих. Мы с ним раньше были близки. Он мог прийти, обняться, рассказать что-то сокровенное. А потом... потом что-то сломалось.
Подростковый возраст накрыл нас обоих с головой. Я не понимала его, он — меня. Мои слова воспринимались в штыки, любая просьба — как приказ тирана. Он закрылся в своей комнате, я закрылась в своей обиде.
Мы жили как соседи по коммуналке. «Привет — пока», «Еда на плите», «Деньги на столе». Иногда я ловила себя на мысли, что не знаю, о чём он думает, чего боится, о чём мечтает. А он, кажется, перестал считать меня матерью. Просто человек, который обеспечивает быт.
В последний месяц он стал особенно вялым, сонным. Постоянно просил пить. Я ставила ему на тумбочку бутылку воды, утром она была пустая. Я ставила две — тоже пустые.
— Ты чего пьёшь так много? — спрашивала я.
— Пить хочется, — буркал он и отворачивался к стене.
Я списывала на возраст. На то, что растёт. На то, что просто хочет, чтоб я отстала. Мысль, что это может быть болезнью, даже не приходила в голову.
— Вставай, обедать иди! — кричала я.
— Не хочу.
— Как это не хочешь? Я специально твои любимые котлеты жарила!
Он не вставал. Я злилась, хлопала дверью, уходила на работу. А он лежал. Просто лежал целыми днями. Я думала — демонстративно, назло мне.
Похудел. Я заметила, но подумала — вытянулся, вот и похудел. Хотя должна была насторожиться. Хотя бы когда джинсы, которые месяц назад были впору, с него начали спадать.
И этот запах. Сладкий, липкий, непонятный. Я чувствовала его, когда подходила к нему, но думала — ну мало ли, может, жвачка или зубная паста.
Я не знала. Я просто не знала. И самое страшное — мы не говорили. Вообще. Он бы не сказал мне, даже если бы чувствовал себя плохо. А я бы не спросила по-человечески.
2. «Три часа до комы»
В присутствии скорой он пришёл в себя. Открыл глаза, посмотрел на меня мутно и спросил:
— Мам, а где я?
Я разрыдалась. Просто разревелась, как девчонка, прижимая его руку к щеке.
— Дома, сыночек, скорая рядом, всё хорошо, я здесь, я рядом...
Фельдшер померил ему сахар. Прибор показал что-то.
— Двадцать два, — сказал он напарнице.
— Чего двадцать два? — не поняла я.
— Сахар, мама. У вашего сына сахар 22. При норме до 5.5. Это диабет.
Я не поверила. Не могла поверить. Диабет? У моего здорового парня?
— А сколько дней он уже такой? — спросил фельдшер.
— Какой?
— Вялый, пьёт много, худеет?
— Ну... недели две, наверное. Я думала, просто возраст. Мы с ним вообще последнее время...
Я замолчала, потому что говорить об этом при посторонних было стыдно. Стыдно признаться, что мы чужие. Что я не знаю собственного сына.
— Кетоацидоз у него. Если б вы ещё пару часов промедлили — кома. Ещё бы день — и всё. Вы молодец, что вызвали.
Я молодец? Я, которая орала на него сегодня утром, называла лентяем и притворщиком? Я, которая не заметила, как мой ребёнок умирает?
Я смотрела на сына и не видела его. В глазах плыло. Две недели. Две недели я злилась, а он... он умирал. Медленно, но верно. А я даже не спросила, что с ним. Просто накричала.
3. «Реанимация. Стена рухнула»
В больнице его забрали сразу в реанимацию. Я осталась в коридоре, и кто-то из медсестёр сунул мне стакан воды. Руки тряслись так, что я пролила половину на халат.
Потом вышел врач. Усталый, в очках, с папкой в руках.
— Диабет 1 типа. Инсулинозависимый. Кетоацидоз тяжёлой степени. Будем выводить, ставить на инсулин. Дальше — по жизни. Справитесь?
— Справимся? — переспросила я глупо. — А можно... можно к нему?
— Пока нет. В реанимацию нельзя. Но он в сознании, мы передадим, что вы здесь.
Я села на скамейку и заплакала. Впервые за много лет — не от усталости, не от злости, а от страха. Страха потерять то, что ещё можно спасти.
Через час ко мне вышла медсестра:
— Он вас зовёт. Говорит, маму. Идёмте, пять минут, в маске и бахилах.
Реанимация — это страшно. Пикалки, трубки, тишина, нарушаемая только звуками аппаратов. Он лежал, бледный, с капельницами в обеих руках. Увидел меня — и вдруг улыбнулся. Слабо, еле заметно, но улыбнулся.
— Мам, я здесь...
Я рухнула на стул рядом, взяла его руку, осторожно, боясь задеть трубки.
— Господи, Тимка... Прости меня. Прости за всё. За то, что орала, за то, что не замечала, за то, что мы... мы как чужие стали.
— Мам, я сам виноват, — голос у него был слабый, но глаза смотрели ясно. — Я думал, ты меня ненавидишь. Что я тебе мешаю. И когда плохо стало — не хотел говорить. Думал, опять начнёшь: «Опять ты со своими капризами».
Я зарыдала в голос, уткнувшись лбом в его ладонь.
— Дурак ты, Тимка. Самый родной человек на земле — и вдруг мешаешь? Я ж без тебя... я ж не переживу, если...
— Тише, мам, тише. — Он погладил меня по голове, как маленькую. — Всё уже. Я здесь. Мы справимся. Вместе.
Вместе. Слово, которого мы не слышали друг от друга года два.
4. «Дорога домой»
Десять дней в больнице. Я приходила каждый день, отпрашиваясь с работы, приносила то, что можно, сидела часами. Мы говорили. Впервые за долгое время — не о школе, не об оценках, не о том, кто что должен. Мы говорили по-настоящему.
Оказалось, он боялся мне рассказать, что ему плохо. Потому что я всегда злилась. Оказалось, он думал, что я его не люблю. Потому что любовь проявлялась только через контроль и придирки.
— Знаешь, мам, — сказал он однажды. — Я когда в себя пришёл после обморока и увидел тебя рядом, такую испуганную, такую родную... Я вдруг понял, что всё это время ты была. Ты просто уставала. А я злился.
— Мы оба злились, сынок. Давай больше не будем.
— Давай.
Потом был инсулин четыре раза в день, глюкометр, подсчёт хлебных единиц, новая жизнь. Тимоха держался молодцом. Даже шутить начал:
— Мам, теперь я точно самый сладкий парень в школе. Аж сахар зашкаливает.
Я смеялась и плакала одновременно.
Однажды он спросил:
— А ты меня теперь по-другому любить будешь? Больного?
— Дурачок, — я прижала его голову к себе. — Я тебя теперь ещё сильнее люблю. Потому что чуть не потеряла. И потому что мы снова вместе.
5. «Врач на выписке»
На выписке врач сказал то, что я запомнила на всю жизнь:
— Знаете, мамаша, с диабетом жить можно. Привыкнете. А вот если бы вы так и остались чужими — это было бы страшнее любой болезни. Вы друг друга нашли — считайте, что самое главное уже сделали.
Я тогда подумала: если бы не эта болезнь, мы бы так и жили — в обидах, в молчании, в вечной войне. А она нас... помирила. Странная цена за мир, да? Но это наш мир.
Сейчас Тиме шестнадцать. Он колет инсулин сам, считает углеводы, играет в футбол, гуляет с друзьями. Живёт. Полноценно, ярко.
А по вечерам мы сидим на кухне и пьём чай. Он со своим, особым, я с обычным. И говорим. Обо всём. О школе, о девушках, о жизни. О чём угодно.
Иногда я ловлю себя на мысли: «Господи, спасибо тебе за этот месяц в больнице. За этот страх. За эту возможность начать сначала».
И каждый вечер, когда он выходит из дома, я говорю: «Проверь сахар». И он проверяет. А потом оборачивается и улыбается:
— Мам, я тебя люблю.
— И я тебя, сынок. И я тебя.
Мы с Тимкой теперь всегда вместе. И я знаю точно: никакой диабет нам не страшен. Потому что есть ради кого просыпаться каждое утро.
Берегите друг друга, ведь так легко можно потерять самое дорогое, что есть в жизни.
------------
Подпишитесь на канал. Пишу для вас и о нас. Ваша Вера 💖