Серое, вымороженное небо низко давит на город. Вечереет... Ледяной порывистый ветер гоняет по разбитому асфальту строительную пыль и мелкий сор. Редкие автомобили аккуратно объезжают места с открытыми колодцами на обледеневшей дороге, усеянной воронками. Трасса напоминает лунный пейзаж — чёрные провалы взрывов, ледяные наросты, хаотичные следы шин, пытающихся найти безопасный путь между смертью и разрухой. Где-то впереди, в сгущающихся сумерках, гудит воюющий Артёмовск. Не так давно точно так же гудела Попасная. Гул стоял такой, что земля дрожала под ногами, а стены этих самых домов осыпались на головы тех, кто ещё вчера пил кофе на своих кухнях. Теперь здесь тишина. Только ветер и этот генератор, кашляющий в пустоту.
Многоэтажка, приютившая сегодня военных, смотрит на мир пустыми чёрными глазницами выгоревших окон. Её фасад — как лицо, пережившее ад: весь в зияющих сквозных дырах, искусанный, погрызанный разрывами снарядов. Для нормальной жизни этот дом больше непригоден. Он труп. Но здесь всё ещё живут люди — бойцы, обладающие различными мирными профессиями, но оказавшиеся здесь.
У подъезда, под обледеневшим деревом, стоит наш пикап, выделяющийся на белоснежном пейзаже своей чёрно-зелёной резиной — сейчас он кажется чужим здесь. Тяжёлые ветки-сосульки обхватили машину, как замёрзший нищий, который пытается согреться, прижимаясь к последнему живому. Из глубины здания слышны голоса бойцов, о чём-то взволнованно разговаривают с командиром, решают что делать... На днях среди ночи мы выгрузили их для оборудования позиции, но оказалось, что в суматохе они перепутали подъезды и начали обживаться не там.
Мы с Сулимом по наработанной привычке контролируем воздух, хотя появление здесь БПЛА противника маловероятно. Оглядываемся.
На первом этаже вместо дверей — пустота. Лишь пара кусков пластика с фрагментом стекла, висящих на единственной петле, напоминают о том, что здесь когда-то были двери. Захожу внутрь. Здесь время и война оставили свои отметины: со стен сползает облицовка, покрытая овальными лепёшками застывшего раствора — они похожи на старые, запёкшиеся болячки. Из потолка торчат ржавые крючья — когда-то они держали подвесной потолок, рухнувший во время тяжёлых интенсивных боёв. Дорогой ценой обошлось нашим бойцам взятие этого небольшого города.
На пороге — солдатские ботинки. Они не стоят, они почти лежат, засыпанные строительным мусором, перемешанным с грязью. Кто их снял? Когда? Жив ли тот человек? Кто он?
Под ботинком, присыпанная штукатуркой и грязью, лежит помятая банка энергетика, на которой как будто с издёвкой, неуместной для этих мест в сложившейся ситуации, чётко читается надпись: «...жить по полной». Жить по полной. Здесь, где жизнь оборвалась у тысячи людей. Где вместо окон — чёрные провалы, вместо домов — руины, а вместо будущего — только этот холод и ржавые остовы машин. Фраза-насмешка. Фраза-убийца.
Рядом валяется рваный листок бумаги. Текст на украинском: «...перiоду... на початок звiтного...». Приказ, письмо, отчёт — теперь это просто мусор в освобождённом городе. А прямо на листе, впитав в себя сырость и холод, лежит пожухлый, коричневый лист. Он упал с того самого дерева, что обнимает наш пикап, и теперь догнивает здесь, рядом с ботинками, бумагой и банкой, обещающей жизнь. Лист как напоминание: всё живое здесь умирает.
Прохожу дальше. Хаос. Несколько разбитых газовых плит, поваленные стеллажи, контейнер от холодильника, который валяется на улице среди искорёженных остовов гражданских машин. В углу, на деревянном поддоне, стоит генератор. Он вибрирует, чихает, кашляет, но работает. Единственное живое здесь, хотя и железное.
Смотрю в разрушенный дверной проём. Напротив — частный сектор. От домов остались только стены. Прострелянные железные ворота накренились, но почему-то всё ещё стоят, словно держа оборону. Из всего квартала уцелела крыша лишь у одного дома, но и та посечена осколками. Окон нет, но рамы держатся, как скелеты.
Деревья покрылись льдом. Они стоят, как стеклянные, прозрачные, мёртвые. Всё замерло.
И только банка под ботинком продолжает обещать: «...жить по полной».
Но она убивает. Не сразу, не в упор. Сначала она дарит ложную бодрость, иллюзию сил, а потом, когда в тебя прилетит осколок или пуля, кровь будет трудно остановить — кофеин и химия сделают её жидкой. Она вмешается в твоё психоэмоциональное состояние, поселит внутри дрожь там, где нужна сталь, и туман там, где нужна ясность. Она врёт в угоду прибыли производителю и продавцу, а боец платит за эту ложь самой дорогой ценой. И эти ботинки, засыпанные мусором, рядом с пожухлым листом и банкой-обманщицей, как напоминание о том, что возможно их хозяин тоже когда-то поверил рекламе, но вытек, не дождавшись помощи.
