Семидесятилетний старик сидел на стуле в брюссельском подвале и не понимал ни слова из того, что ему кричал офицер в чёрном мундире.
Старик не знал ни французского, ни немецкого, только русский. Объяснить, что он не шпион, а художник, чьи картины висят в галереях Венеции и Парижа, он не мог. Хотя гестаповцам это было бы всё равно.
Село Казанка Бузулукского уезда Самарской губернии. Год 1869-й...
В семье государственных крестьян Андрея Ивановича и Домны Климовны Малявиных родился первенец, нарекли Филиппом. Семья была бедной даже по деревенским меркам. Хлеба до нового урожая не хватало, приходилось подрабатывать, катать валенки. А Филиппка, к досаде отца, крестьянским трудом не интересовался ни капли.
Зато рисовал с четырёх лет на всём, что попадалось под руку.
Сам Малявин вспоминал об этом так:
«Я бегал, собирал угли, и рисовал на стенках, на колесах, на воротах и даже на золе».
Лепил из глины фигурки зверей и птиц, дарил соседям. Соседи охали, ахали и уговаривали отца отдать мальца в ученье. Андрей Иванович только отмахивался:
— Из крестьян, да ещё из почти нищих, учёных не бывает!
Но Филиппка продолжал рисовать, а в 1877 году, когда ему исполнилось восемь, случился первый заказ. Писатель Куприн, хорошо знавший Малявина, описал эту историю так:
«Одна солдатка… додумалась послать мужу на войну изображение сынишки: о фотографии ещё и не слышали в деревне. А тогда уже Филиппа дразнили по деревне "живописцем"… Ему солдатка и дала заказ. Исполнил он его карандашом и столь успешно, что растроганная баба заплатила целый гривенник».
Десять копеек! Первый гонорар.
Шла Русско-турецкая война, мужик был на фронте, а жена хотела, чтоб он хоть глянул на подросшего сынишку. Фотографий в деревне, понятно, не делали. Вот и пригодился мальчишка с угольком.
Прошло семь лет. В 1885-м в Казанку заехал некий иконописец Прокл, возвращавшийся на Афон. Он увидел работы шестнадцатилетнего Филиппа и предложил забрать его с собой на Святую гору, в монастырь Святого Пантелеймона учиться «церковной живописи». Денег у семьи, само собой, не было ни копейки, но тут случилось нечто трогательное: село Казанка собрало средства на поездку. Мужики кинулись по карманам, кто сколько мог, и Филиппка ушёл в Грецию.
Веселого в монастырской жизни, читатель, было немного. Подъём до рассвета, молитвы, послушания, и между ними иконописная мастерская. Филипп быстро освоил канон и принялся работать. Да только натура его, дерзкая и своевольная, то и дело давала о себе знать.
Послушник начал вносить в иконы собственные элементы, менять устоявшиеся каноны. Настоятель был не в восторге, а Филипп, когда братия не видела, тайком писал морские этюды с натуры.
Так прошло шесть лет. Монахом Малявин не стал, но и из монастыря его не гнали. Всё решил случай.
В декабре 1891 года на Афон приехал петербургский скульптор Владимир Александрович Беклемишев, профессор Академии художеств. Заглянул в мастерскую, увидел этюды послушника (особенно поразил его морской пейзаж) и задал вопрос.
— Зачем вы здесь? Вам надо в Академию!
Беклемишев не просто позвал, он увёз Малявина в Петербург и поселил у себя. Осенью 1892 года вчерашний послушник, двадцати трёх лет от роду, стал вольнослушателем Императорской Академии художеств.
Появление бывшего афонского монаха в стенах Академии произвело сильное впечатление. Сокурсница Малявина Анна Остроумова-Лебедева вспоминала:
«Юноша в какой-то необычной одежде. Похоже на монашеский подрясник. На голове шапочка в виде скуфейки, низко надвинутая на глаза. Из-под неё висели длинные волосы до плеч. Лицо плоское, скуластое, корявое».
Студенты посмеивались. А «монашик» (так его за глаза называли) на насмешки внимания не обращал. Перед каждым занятием, по свидетельству той же Остроумовой, он «ни с кем не здороваясь, с опущенными глазами, проходил к своему месту и тихонько начинал развёртывать свой рисунок. Потом, оглянувшись кругом, торопливо крестился, что-то бормоча про себя, крестил рисунок и принимался за работу».
И работал так, что через два месяца прошёл программу головного класса. За следующие два прошел фигурный и попал в мастерскую Ильи Репина (который, к слову, сам когда-то начинал как иконописец) и там развернулся в полную силу.
Вот что вспоминал о нём однокашник Игорь Грабарь в автомонографии «Моя жизнь»:
«Малявин попросил у меня взаймы подрамник и в один сеанс нашвырял портрет, который произвёл сенсацию в Академии. Портрет был закончен в один присест, и это так всех огорошило, что на следующий день сбежались все профессора смотреть его; пришёл и Репин, долго восхищавшийся силой лепки и жизненностью портрета».
Нашвырял за один сеанс. Ни подмалёвки, ни набросков. Деревенский самоучка, которому дед-резчик первым показал, как держать инструмент, работал быстрее и увереннее многих однокурсников с художественным образованием. Третьяков присмотрелся и купил несколько его ранних работ ещё у студента.
Остроумова-Лебедева, знавшая Малявина лучше прочих, писала:
«Малявин страшно одарённый человек. Без образования, из крестьянской среды и выросший впоследствии среди монахов Афона. Он остался, несмотря на это, таким свежим, чистым, непосредственным».
Но впереди Малявина ждал конфуз, от которого менее упрямый человек, пожалуй, сломался бы.
В 1899 году он представил на выпускной конкурс картину «Смех». Бабы в красных сарафанах на зелёном лугу, хохочущие во весь рот. Холст полыхал красным так, что было больно глазам. Совет профессоров Академии посмотрел и вынес вердикт: бессодержательность.
Работу отвергли. Звание художника Малявину дали (за портрет мальчика), но без пенсионерской поездки за границу. Репин бился за ученика, Матэ помогал. Академия уступила, но сквозь зубы.
А вот тут-то и началось самое интересное.
Прошёл ровно год. Тот же «Смех» отправили на Всемирную выставку в Париж (1900 год). И картина, которую петербургские профессора сочли пустой, получила золотую медаль!
Ещё через год «Смех» выставили в Венеции на IV биеннале, и итальянское правительство купило полотно для музея Ca' Pesaro. Крестьянский сын из Казанки, бывший послушник Афона, стал знаменит на всю Европу.
В 1906 году, когда Малявину было тридцать семь лет, его избрали академиком. Человека без общего образования и без гимназии. Он говорил о своём методе просто:
«Дело не в красках, а в правде».
И отправился в трёхлетнюю заграничную поездку. Остроумова-Лебедева, встретив его тогда в Париже, обомлела: вместо подрясника и скуфейки на бывшем послушнике красовались цилиндр, пальмерстон (так называли лёгкое пальто на английский манер), ярко-рыжие перчатки и такие же башмаки.
Казалось бы, жизнь удалась. Усадьба под Рязанью, жена Наталия Николаевна (тоже ученица Репина), дочери. Заказы, выставки, слава. Но спокойная жизнь кончилась быстро.
Грянула революция. Усадьбу национализировали, младшая дочь Галина умерла от тифа. Малявин переехал сначала в Рязань, потом в Москву. Нарком просвещения Луначарский (большой ценитель) познакомил его с Лениным и устроил пропуск в Кремль.
Малявин рисовал вождя с натуры. Получилось около сорока листов, в основном быстрые зарисовки. Один из этих рисунков потом попал к Пикассо. Великий испанец, по свидетельству искусствоведа Алпатова, увидев лист, восхищённо сказал:
«Посмотрите на этот портрет Ленина - вот живой и подлинный Ленин!»
Пикассо знал толк в линии. И если уж он оценил, значит, рука у бывшего афонского послушника не дрогнула и в Кремле.
Но жить при новой власти Малявин не захотел. В 1922 году он задумал «умный побег». Через Луначарского получил мандат на организацию выставки-продажи своих работ за рубежом. Официально все доходы должны были пойти в пользу голодающих. Ему даже выделили 15 тысяч рублей золотом из запасных средств правительства. Малявин уехал. И не вернулся.
Грабарь (к тому времени директор Третьяковской галереи) успел заблокировать вывоз музейных картин, но собственные работы Малявин увёз. В архивах сохранились письма Луначарского, где бывший покровитель проклинает бывшего любимца на чём свет стоит. Дорога в Россию для Малявина закрылась навсегда.
В Париже он устроился неплохо. В 1924 году с успехом прошла персональная выставка в галерее Шарпантье. Позже перебрался в Ниццу. Писал портреты по заказу. Среди его моделей были люди совсем не рядовые: король Швеции Густав V, королева Югославии Мария, певица Надежда Плевицкая (та, которую Николай II когда-то назвал «курским соловьём»). Выставки проходили в Праге, Белграде, Стокгольме, Лондоне.
Казалось бы, эмигрантская судьба сложилась мягче, чем у многих. Но Малявин за восемнадцать лет жизни в Европе так и не выучил ни одного иностранного языка. Ни слова по-французски. Ни слова по-немецки. Только русский. Этот факт будет стоить ему жизни.
Последняя прижизненная выставка состоялась в апреле 1939 года в его мастерской в Ницце. До начала войны оставалось пять месяцев, а до Брюсселя, где старого художника примут за шпиона, чуть больше года.
...Май 1940-го. Германия оккупирует Бельгию. Малявин (зачем он оказался в Брюсселе, источники не уточняют) попадает в руки гестапо. Русский паспорт, ни слова на местных языках, подозрительная внешность.
Его арестовывают по обвинению в шпионаже.
Семидесятилетний старик не мог объяснить, кто он такой. Не мог сказать, что его картины висят в музеях. Не мог назвать даже адрес своего дома в Ницце так, чтобы его поняли.
Допрашивали жёстко.
И тут вмешался случай. Начальник гестаповского отряда, арестовавшего Малявина, оказался человеком, который сам умел рисовать и разбирался в искусстве. Каким-то образом (мы этого в точности не узнаем) он понял, что перед ним не шпион, а художник, и Малявина отпустили.
Но до Ниццы надо было как-то добраться. Транспорт не ходил. Денег не было, языка старик не знал.
И семидесятилетний академик, бывший послушник Афона, бывший любимец парижских салонов, пошёл пешком из Брюсселя в Ниццу через пол-Европы.
Он дошёл. Вернулся измождённый и его сразу положили в больницу. Оттуда он уже не вышел.
23 декабря 1940 года Филипп Андреевич Малявин скончался.
Хоронить художника было не на что. Дочь Зоя продала пятьдесят отцовских полотен за бесценок заезжему торговцу из Страсбурга. На вырученные гроши оплатила погребение.
А сегодня картины Малявина уходят на аукционах «Кристи» и «Сотбис» за суммы, от которых Зоя, торговавшаяся тогда со страсбургским перекупщиком, наверное, лишилась бы чувств.
В 2016 году в городке Бузулуке Оренбургской области открыли памятник. Бронзовый человек с палитрой смотрит куда-то вдаль. Может, в сторону того самого Афона, куда его когда-то отправили всем селом.