– Да подпиши ты уже, чего ты там читаешь, это просто для налоговой, формальность.
Я отложила ложку — суп как раз надо было помешать, он начинал прихватывать ко дну — и взяла листы. Виктор стоял у холодильника, пил кефир прямо из бутылки и смотрел в телефон. Вид у него был такой расслабленный, что я сразу почувствовала что-то не то. Когда человеку действительно нужна формальная подпись, он нервничает. Торопит. А когда вот так — пьет кефир и смотрит в телефон — это значит, он уже решил, что всё прошло.
Я включила конфорку на минимум и стала читать.
Снаружи гудел лифт — кто-то ехал на наш этаж. Под окном орала какая-то собака, долго и методично. В комнате бубнил телевизор, Виктор его не выключал никогда, даже когда уходил, — говорил, что так не скучно квартире. Я этот фокус знала уже двенадцать лет.
Первая страница была ни о чём. Стандартные шапки, наш адрес, паспортные данные. Я перевернула.
Вторая страница тоже выглядела нормально. Почти.
Я прищурилась. Там, внизу, мелким шрифтом — таким, каким пишут то, что не хотят, чтобы читали — было что-то про «безвозмездную передачу». Я перечитала. Потом ещё раз.
Договор дарения.
Объект: квартира по нашему адресу.
Одаряемый: Римма Павловна Суркова.
Это Викина мама.
Я помешала суп. Медленно, по кругу, наблюдая, как картошка всплывает и тонет. Потом ещё раз помешала. Виктор переключил что-то в телефоне — звук уведомления, один, потом ещё один.
– Ну чего там, долго ещё? – спросил он, не поднимая головы.
– Читаю, – сказала я.
– Да там нечего читать, Нат, это стандартный бланк.
– Угу.
Я перевернула страницу обратно. Потом снова на вторую. Безвозмездная передача. Римма Павловна. Наш адрес.
Слушай, ну надо же.
Я поставила листы на стол и пошла в комнату. Достала из ящика нашу папку — ту самую, зеленую в клеточку, куда я складывала все документы с самого начала, с того дня, как мы эту квартиру купили. Там были договор купли-продажи, выписка из ЕГРН, все платежки по ипотеке. Каждая. За восемь лет.
Я помню, как мы её покупали. Мне было тридцать три, Витьке тридцать пять. Он тогда работал в строительной фирме, получал нормально, и мы решили: берём ипотеку, пока дают. Первоначальный взнос — двести сорок тысяч — был мой. Я их копила три года, откладывала с каждой зарплаты, отказывалась от отпусков, донашивала куртку, в которой уже торчала подкладка. Виктор тогда говорил: «Наташка, ты у меня железная». Говорил с восхищением. Мне нравилось.
Потом ипотеку оформили на меня — у него в тот момент был какой-то левый кредит, и банк отказал. «Временно», сказал Витька. «Потом переоформим». Не переоформили. Я платила одна. Сначала по двадцать две тысячи в месяц, потом по двадцать пять — когда ставка чуть выросла. Я тогда работала на полторы ставки: основная работа в бухгалтерии и ещё удаленка по вечерам, налоговые отчеты для малого бизнеса. Садилась за ноутбук в девять вечера, вставала в шесть утра. Виктор в это время смотрел сериалы.
Ипотеку я закрыла в прошлом году. Последний платеж — тринадцать тысяч — сделала в ноябре, и потом сидела на кухне и тупо смотрела на экран телефона, на нули в приложении банка. Позвонила маме. Мама заплакала. Я не заплакала — я очень устала.
И вот теперь — дарственная на Римму Павловну.
Я вернулась на кухню. Суп уже точно прихватил — запах пошёл чуть горелый, я убрала кастрюлю с огня. Взяла листы и положила перед Виктором на столешницу. Он наконец поднял голову.
– Вить, – сказала я, – объясни мне вот эту часть. Вот здесь. Мелко написано, я плохо вижу.
Я ткнула пальцем в нижний абзац второй страницы. У меня был нормальный маникюр — не свежий, недельной давности, лак на указательном пальце уже крошился по краю, но в целом держался.
Виктор посмотрел. Отвёл взгляд. Снова посмотрел.
– Ну, это... это техническая часть, – сказал он.
– Техническая, – повторила я. – Виктор, тут написано «договор дарения». Тут написано «Римма Павловна Суркова». Тут написан наш адрес. Это какая налоговая?
Он поставил бутылку кефира на стол. Не в холодильник — на стол, без подставки, прямо на клеенку, которую я перестелила две недели назад.
– Нат, слушай, я хотел поговорить, просто не знал как начать.
– А, то есть решил начать с подписи.
– Ты не так понимаешь.
– Виктор, я бухгалтер. Я двадцать лет читаю документы. Я правильно понимаю.
Он сел на табуретку. Потер лицо ладонями — этот жест я тоже знала, он его делал, когда разговор шёл не по его сценарию.
– Мама в трудной ситуации. У неё нет жилья нормального, ты же знаешь, она в Тамбове снимает.
– Она снимает однушку за восемь тысяч и получает пенсию плюс папина надбавка. Я знаю.
– Ей тяжело.
– Вить, мне тоже было тяжело, когда я восемь лет платила ипотеку. Ты тогда говорил «сама взяла, сама плати».
– Это разные вещи.
– В чём разница?
Он снова потер лицо. За окном собака наконец замолчала — видно, своего добилась. В подъезде хлопнула дверь, потом ещё раз. Телевизор в комнате сообщал что-то про погоду на завтра — обещали дождь.
– Нат, мы же семья. Мама — она одна.
– Вить, у тебя ещё сестра есть. Пусть мама у Ольги пропишется.
– У Ольги муж против.
– А у меня муж за. Причем так «за», что уже документы подготовил.
Он замолчал.
Я налила себе воды из-под крана. Холодной, прямо из-под крана, хотя обычно пью фильтрованную. Выпила стакан, поставила. Посмотрела на листы на столе. Потом на Виктора.
– Когда ты это сделал? – спросила я.
– Что?
– Документы. Когда подготовил.
– Ну... месяц назад примерно.
Месяц. Он месяц ходил с этим, смотрел на меня каждый вечер, ел мой суп, просил передать пульт, говорил «спокойной ночи» — и месяц ждал момента, чтобы подсунуть бумаги. Наверное, выбирал день, когда я буду уставшая. Пятница, конец рабочей недели, я готовлю, руки заняты — самое то.
– А нотариус знает, что я не в курсе? – спросила я.
– Нат...
– Или ты планировал принести готовую подпись?
Он ничего не ответил. И это был ответ.
Я взяла листы. Сложила пополам. Потом ещё раз пополам. Виктор смотрел на меня с таким видом, как смотрят на непредсказуемое животное.
– Наташа, подожди, давай поговорим.
– Давай, – согласилась я. – Значит, так. Квартира оформлена на меня. Это мои деньги, моя ипотека, мои восемь лет по две работы. Без моей подписи никакой дарственной нет. Это первое.
Он кивнул — осторожно.
– Второе. Ты месяц назад пошёл к нотариусу и оформил документы, не сказав мне ни слова. Правильно?
– Ну, я хотел сначала всё подготовить...
– Это называется не «подготовить». Это называется по-другому. Ты знаешь как.
Я пошла в комнату. В шкафу, на верхней полке, у меня стояла коробка — туда я складывала всё своё: паспорт, полис, карты, документы на машину. Я достала выписку из ЕГРН, нашла телефон и сфотографировала. Потом написала подруге Светке, она работает в юридической конторе: «Свет, позвони когда можешь, срочно». Светка ответила через три минуты: «Что случилось?».
Виктор стоял в дверях комнаты.
– Наташа, ты что делаешь?
– Консультируюсь.
– С кем?
– С юристом.
– Зачем тебе юрист, мы же...
– Виктор, – я наконец посмотрела на него прямо, – ты принёс мне на подпись дарственную на мою квартиру и сказал, что это для налоговой. Ты хочешь объяснить мне, зачем мне юрист?
Он замолчал. Зашёл в комнату, сел на кровать. Потом встал. Потом снова сел.
– Нат, ну прости. Я не знал, как сказать. Мама просила, она давно просит, ты же знаешь, она не любит тебя...
– Я знаю, что она меня не любит.
– Ну вот. Она говорит, что если на неё переписать, то она успокоится. И нам будет легче.
– Нам? Вить, нам легче, когда у нас есть квартира. У нас её не будет, если я подпишу.
– Но мы же будем здесь жить...
– На птичьих правах. В квартире, которая принадлежит твоей маме. Которая меня, по твоим словам, не любит.
Он снова потер лицо. Я думала о том, что, пока мы разговариваем, суп стоит на холодной конфорке и его надо либо разогреть, либо убрать в холодильник. Вот такие мысли в голове, да. Суп.
Светка позвонила через десять минут. Я вышла на балкон — там было холодно, пахло сыростью и кем-то из соседей жарили что-то с луком. Я говорила тихо, но Виктор всё равно подошёл к балконной двери и слушал.
Светка сказала то, что я и так знала: без моей подписи — ничего. Сказала ещё, что попытка получить подпись обманом — это уже интересный вопрос. Сказала: «Наташ, ты понимаешь, что он планировал?»
Я понимала.
Зашла обратно в комнату. Виктор стоял у окна, смотрел на улицу.
– Вить, – сказала я, – я хочу, чтобы ты сегодня ночевал у мамы.
Он повернулся.
– Что?
– Ты слышал.
– Наташа, это же...
– Возьми что нужно на несколько дней. Я не буду скандалить и бить посуду. Просто мне нужно побыть одной и подумать. А ты пока объяснишь маме, что дарственной не будет. Ни сейчас, ни потом. Никогда.
– Но мы же...
– Вить. Сегодня — к маме.
Он собирал долго. Ходил из комнаты в ванную, из ванной на кухню. Взял зарядку, потом вернулся за наушниками, потом долго стоял над сумкой и смотрел на неё. Я разогрела суп. Налила себе тарелку, села и ела, пока он собирался. Суп был нормальный, несмотря на то что немного прихватило — я вовремя убрала.
Он ушёл в начале девятого. Я закрыла за ним дверь, постояла секунду, потом включила посудомойку.
Квартира была тихая. Я выключила телевизор — впервые за много недель в комнате была настоящая тишина, только посудомойка гудела на кухне. Я прошлась по комнатам, просто так, без цели. Поправила шторы. Зачем-то протерла подоконник.
Потом сделала себе кофе — хотя на ночь вредно, но мне было всё равно — и села у окна. Дождь, который обещали по телевизору, уже начинался. Редкий, осенний.
Завтра суббота, это хорошо. Позвоню Светке нормально, без спешки. Надо будет, наверное, поговорить с Виктором по-человечески — не сегодня, через несколько дней, когда немного отойду. Может, ничего ещё не кончено. Может, кончено — не знаю.
Знаю одно: подписи там не будет. Ни моей, ни какой другой.
Я допила кофе. За окном мокрый асфальт блестел в свете фонаря. Где-то в районе третьего этажа горело одно окно — там кто-то смотрел телевизор, синеватый свет мерцал на занавеске.
Всё тихо. Нормально.
А вы бы простили или это уже точка невозврата — когда человек, с которым живёшь, идёт к нотариусу втихую?