РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Зима в тот год пришла рано и сразу взяла за горло.
Уже в октябре ударили такие морозы, что птицы падали на лету, а деревья в тайге трещали, будто кто стрелял из ружей. Снег лежал по пояс, и дороги между бараками приходилось протаптывать заново каждый день.
Митяй стоял на крыльце, кутаясь в рваный полушубок, и смотрел на заснеженное поле за бараком. Там, под сугробами, спала их будущая картошка. Надежда была маленькая, тоненькая, как росток, но она была.
— Замёрзнешь, — раздался голос за спиной.
Нюра вышла на крыльцо, накинув на плечи платок, встала рядом.
— Не замёрзну, — ответил он.
Они стояли молча, глядя на белое безмолвие. За этот год они сблизились так, как не сближаются иные за всю жизнь.
Нюра стала для Митяя не просто соседкой, не просто женщиной, за которой он присматривал. Она стала частью его самого. И Катенька стала как родная.
— Митяй, — сказала Нюра тихо, — ты это... Ты думал, о чём я говорила?
Он знал, о чём она. О том, чтобы жить вместе. Одной семьёй.
— Думал, — ответил он.
— И что?
Митяй повернулся к ней. В сером утреннем свете её лицо казалось особенно родным — усталое, но красивое той спокойной, выношенной красотой, которая дороже любой девичьей свежести.
— Я согласный, — сказал он просто. — Если ты хочешь.
Нюра вспыхнула, отвернулась, но он видел, как дрожат её губы.
— Хочу, — прошептала она. — Давно хочу. Боялась только, что ты молодой, что тебе другая нужна, молодая...
— Мне ты нужна, — перебил он. — И Катька. Вы — мои.
Она прижалась к нему, спрятала лицо на груди. Митяй обнял её, чувствуя, как бьётся её сердце, и вдруг понял, что это — правильное. Что так и должно быть. Что бабка Акулина, наверное, с небес улыбается и крестит их.
— Только как же мы? — подняла она глаза. — Здесь, в бараке? Жить вместе?
— Поговорю с комендантом, — твёрдо сказал Митяй. — Попрошу отдельный угол. Или разрешение, чтоб избу ставить. Люди же ставят, вон, на дальнем конце.
— Дай Бог, — перекрестилась Нюра.
В этот момент из барака выскочила Катенька, в одном платьишке, босая.
— Мама! Дядя Митя! А чего вы тут? Холодно же!
— Бегом в барак, простудишься! — всполошилась Нюра.
Но Катенька уже подбежала, вцепилась в Митяя.
— Дядя Митя, а ты будешь теперь с нами жить?
Митяй подхватил её на руки, закружил.
— Буду, Катенька. Буду.
— А ты мне папой станешь?
Он посмотрел на Нюру, та кивнула, улыбаясь сквозь слёзы.
— Стану, дочка. Стану.
Катенька завизжала от радости и повисла у него на шее. А Митяй стоял на морозе, прижимая к себе девочку, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Теплее, чем от любой печки.
В тот же день он пошёл к коменданту.
Иван Петрович сидел в конторе, перебирал бумаги. Увидев Митяя, усмехнулся:
— Опять с идеями, Сергеев?
— С идеей, Иван Петрович, — кивнул Митяй. — Жениться хочу.
Комендант поднял брови.
— Жениться? На ком?
— На Нюре. Из седьмого барака. У неё дочка, Катенька.
Иван Петрович откинулся на спинку стула, посмотрел на Митяя долгим взглядом.
— Серьёзно?
— Серьёзно.
— А лет тебе сколько?
— Восемнадцать.
— Ей?
— Двадцать три.
Комендант хмыкнул, почесал затылок.
— Ну, невеста. По нынешним временам — невеста. А жить где будете?
— Хотим избу ставить. Разрешите?
— Лес дам, — неожиданно легко согласился Иван Петрович. — Тот, что вы заготовили, вашей бригадой. Треть — вам на избу. Остальное — государству. Идёт?
Митяй не поверил своим ушам.
— Идёт! — выдохнул он. — Спасибо, Иван Петрович!
— Не за что, — поморщился комендант. — Ты парень толковый, работящий. Таких беречь надо. А то перемрут все — кто работать будет? Иди. Свадьбу гулять будете — пригласи.
Митяй вылетел из конторы как на крыльях. Побежал к бараку, влетел внутрь, закричал:
— Нюра! Разрешил! Лес даёт! Избу ставить будем!
В бараке все обернулись. Нюра стояла у печки с ухватом в руках и смотрела на Митяя широко раскрытыми глазами.
— Правда?
— Правда!
Она выронила ухват, кинулась к нему, обняла. Катенька запрыгала вокруг, хлопая в ладоши. Дядя Федя заулыбался в усы, закрутил цигарку.
— Ну, Сергеевы, — сказал он, — с обновой вас. Дай Бог счастья.
Степан подошёл к сыну, положил руку на плечо.
— Молодец, сынок. Бабка бы порадовалась.
— Тять, — спросил Митяй, — а ты с нами жить будешь? В новой избе?
Степан покачал головой.
— Нет, сынок. Вы молодые, вам своя жизнь нужна. А я тут, в бараке, с мужиками. Место моё здесь.
— Тять...
— Сказал — нет, — твёрдо ответил Степан. — Но помогать буду. И избу ставить помогу, и по хозяйству. А жить — сами.
Митяй понял: отец не хочет быть обузой. Не хочет мешать. И от этого стало горько и радостно одновременно.
Строить избу начали в ноябре, как только ударили крепкие морозы и земля промёрзла так, что по ней можно было возить брёвна. Лес привезли на санях — те самые сосны, что Митяй рубил зимой, что стали для него первым испытанием.
— Круг замкнулся, — сказал Степан, оглядывая брёвна. — Рубил — теперь строишь.
— Строю, тять, — кивнул Митяй.
Работали всем миром. Дядя Федя, хоть и старый, ладил топором так, что щепки летели. Колька, худой и длинный, таскал брёвна, надрывался, но не жаловался. Даже бабы помогали — мох собирали, конопатили щели. Нюра с раннего утра до поздней ночи была на стройке, и Митяй смотрел на неё и удивлялся: откуда в этой худенькой женщине столько силы?
Катенька тоже не отставала. Таскала мелкие щепки для растопки, подавала инструменты, важничала, как большая.
— Я помогаю, — говорила она. — Мы же дом строим.
— Строим, дочка, — улыбался Митяй.
К декабрю изба была готова. Маленькая, всего одна комната с сенями, но своя. Срубленная из добрых брёвен, с печкой, с окнами, в которые вставили настоящие стёкла — комендант расщедрился, выдал со склада.
— Заслужили, — сказал он, принимая работу.
На новоселье собрался почти весь посёлок. Комендант принёс бутыль самогона — самогон гнали тайком, из прошлогодних запасов, но все делали вид, что не знают. Дядя Федя играл на гармони, бабы пели, мужики плясали, топоча валенками. Катенька заснула на руках у Митяя, счастливая, уставшая.
— Хорошо, — сказал Степан, сидя в углу и глядя на сына. — Хорошо, Митяй. Правильно ты всё сделал.
— Это ты меня научил, тять.
— Я только топор в руки дал, — усмехнулся Степан. — А дальше ты сам.
Ночью, когда гости разошлись, Митяй и Нюра остались вдвоём. Сидели на лавке у печки, слушали, как гудит огонь, как посапывает во сне Катенька на полатях.
— Нюра, — сказал Митяй. — Я тебя люблю.
Она прижалась к нему, молча, только плечи вздрагивали.
— И я тебя, Митяй. Век бы так сидеть.
— Век и будем, — ответил он. — Теперь уж вместе.
Утром его разбудил стук в дверь. На пороге стоял запыхавшийся Колька.
— Митяй, беда! — выдохнул он. — Там это... обыск! По всем баракам! Ищут что-то!
Митяй быстро оделся, выскочил на улицу. По посёлку бегали конвойные с винтовками, из бараков вытаскивали людей, выбрасывали вещи на снег. У конторы стоял комендант, бледный, злой.
— Что случилось, Иван Петрович? — подбежал Митяй.
— Из районного центра приехали, — кивнул комендант на сани, у которых стояли двое в кожанках. — Проверка. Ищут недовольных. Кто-то настучал, что у нас тут чуть ли не бунт.
— Бунт? — не понял Митяй. — Какой бунт?
— А такой. Языками чесать надо меньше, — зло бросил комендант. — Стукачи везде.
Обыск продолжался весь день. Перевернули всё вверх дном. В бараке номер семь нашли старую икону — у дяди Феди. Его тут же забрали, увели.
— За что? — рванулся Митяй.
— За антисоветчину, — усмехнулся один из приезжих. — Иконы хранит, значит, бога призывает. А бога нет.
Дядю Федю увели. Митяй смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри закипает злость. Та самая, чёрная, которую он так долго прятал. Хотелось кричать, бить, рвать этих людей в кожанках. Но рядом стоял Степан и держал его за руку.
— Не смей, — шепнул отец. — Погубишь себя. И всех нас.
— Тять, — сквозь зубы процедил Митяй, — это же неправда. Он хороший человек.
— Знаю, сынок. Но сейчас не время. Переждём.
Дядю Федю больше никто не видел. Говорили, расстреляли в районе. А может, отправили дальше, на Колыму. Никто не знал точно. В посёлке стало тихо и страшно.
— Вот так, — сказал комендант, зайдя к Митяю через несколько дней. — Жизнь наша. Сегодня ты есть, завтра нет. Ты, Сергеев, держись. Ты парень крепкий. И Нюру береги.
— Буду, — ответил Митяй.
В ту зиму умерло много людей. Голод, холод, болезни косили всех подряд. Но Митяй, Нюра, Катенька и Степан выжили. Потому что были вместе. Потому что берегли друг друга. Потому что у них была своя изба, своя печка, своя картошка, припасённая с осени.
В феврале Нюра поняла, что ждёт ребёнка.
— Митяй, — сказала она однажды вечером, — я тебе сказать должна.
— Что?
Она молчала долго, потом взяла его руку и положила себе на живот.
— Тут... тут наш. Твой и мой.
Митяй замер. Потом до него дошло, и он вдруг рассмеялся — впервые за долгие месяцы.
— Ребёнок? У нас?
— У нас.
Он обнял её, прижал к себе, гладил по голове, по плечам, по животу, где билась новая жизнь.
— Нюра, — шептал он. — Нюрочка. Спасибо тебе.
— За что? — удивилась она.
— За всё. За жизнь. За то, что ты есть.
В марте, когда солнце начало пригревать и снег осел, Митяй пошёл на то поле, где они сажали картошку. Раскопал сугроб, увидел зелёные ростки — пробились, живут.
— Выжили, — сказал он вслух. — Все выжили.
Вернулся в избу. Нюра хлопотала у печки, Катенька играла в углу с тряпичной куклой. Степан сидел на лавке, чинил валенок.
— Тять, — сказал Митяй. — Весна скоро.
— Скоро, — кивнул Степан. — Сеять будем.
— Будем, — согласился Митяй.
Он подошёл к окну, посмотрел на тайгу, на сугробы, на низкое, но уже тёплое солнце. И вдруг понял, что больше не хочет обратно. Ни в Глинку, ни в прошлое. Здесь его дом. Здесь его семья. Здесь его жизнь.
— Бабушка, — прошептал он, глядя на небо, — ты видишь? У меня теперь всё своё. Своя изба, своя жена, свой ребёнок скоро будет. И семена свои. Ты просила беречь — я берегу.
С неба падали редкие снежинки, последние в этом году. А под снегом, в земле, уже просыпалась жизнь. Новая, сильная, упрямая. Такая же, как они. Такая же, как все, кто выжил в этом аду.
Митяй улыбнулся и пошёл к печке, где его ждали.
Весна в тот год пришла внезапно, как чудо. Ещё вчера тайга стояла белая, застывшая, мёртвая, а сегодня зазвенела капель, потекли ручьи, и воздух наполнился влажным, хмельным запахом талой земли. Митяй стоял на крыльце своей избы и смотрел, как солнце плавит снег, как обнажаются чёрные проталины, как дымится под лучами оттаявшая почва.
— Красота-то какая, — сказала Нюра, выходя следом.
Она была уже на последнем месяце, ходила тяжело, опираясь на стену, но глаза светились. Митяй каждый раз, глядя на неё, чувствовал, как сердце заходится от нежности и страха. Страха, что что-то случится, что не хватит сил, что роды убьют её. В посёлке бабы рожали тяжело, многие не выживали. А тут ещё и врача нет — только старуха-повитуха, ссыльная, как и все.
— Ты бы присела, — сказал он. — Не стой долго.
— Успею ещё насидеться, — отмахнулась Нюра. — Пойду лучше Катьку покормлю.
Катенька уже бегала по двору, раскидывая руками талый снег, ловила капли, смеялась. Она очень выросла за зиму, окрепла, перестала быть той прозрачной девочкой, которую Митяй спас от смерти. Теперь это была шустрая, бойкая девчушка, вся в мать — тёмноглазая, быстрая, с острым язычком.
— Дядя Митя! — закричала она. — А снег тает! А скоро травка будет?
— Скоро, дочка, — ответил он, и сердце привычно согрелось от этого слова. — Скоро всё будет.
В конце апреля, когда земля окончательно оттаяла, начался самый страшный и самый радостный труд — посевная. Выходили все, от мала до велика. Митяй с утра до ночи пропадал в поле, пахал на тощей лошадёнке, которую комендант выделил, боронил, сеял. Руки не знали отдыха, спина ныла, но он не жаловался. Это был его хлеб, его земля, его жизнь.
Нюра оставалась дома, управлялась по хозяйству, но каждый вечер выходила встречать его за околицу. Стояла, придерживая живот, и смотрела, как он идёт с поля, усталый, пропылённый, но счастливый.
— Устал? — спрашивала она.
— Есть немного, — улыбался он. — А ты как?
— Жду, — отвечала она загадочно. — Скоро уж.
Он знал, что она ждёт не только его. И это ожидание было самым главным.
В начале мая, когда поля зазеленели первыми робкими всходами, у Нюры начались схватки.
Случилось это ночью. Митяй проснулся от того, что она тяжело дышала и тихо стонала, закусив губу.
— Нюра? — испугался он. — Что?
— Началось, — выдохнула она. — Беги за бабкой Марфой. Быстрее.
Митяй вскочил, натянул портки, вылетел на улицу. Ночь была тёмная, хоть глаз выколи, только звёзды горели в небе, холодные, равнодушные. Он бежал по раскисшей дороге, проваливаясь в лужи, не чувствуя холода, не чувствуя ног. Только стук сердца: быстрее, быстрее, быстрее.
Бабка Марфа жила на другом конце посёлка, в ветхой избёнке, где пахло травами и старостью. Митяй забарабанил в дверь.
— Кого там несёт? — раздался скрипучий голос.
— Бабка Марфа! Это я, Митяй Сергеев! У Нюры роды начались! Пойдёмте скорее!
Дверь открылась. Старуха стояла на пороге в одном исподнем, но глаза были уже ясные, понимающие.
— Одеваюсь , бегу, — коротко бросила она и скрылась в избе.
Через минуту вышла, накинув тулуп, с узелком в руках. Пошли обратно, быстро, почти бегом. Митяй еле поспевал за старухой, хотя та была старая и сухая, как щепка.
В избе Нюра уже не стонала — кричала. Кричала глухо, надрывно, и от этого крика у Митяя сердце разрывалось на части.
— Выйди, — приказала бабка Марфа. — Нечего тебе тут делать. Воды согрей, тряпок чистых приготовь. И молись, если умеешь.
Митяй вышел в сени, сел на чурбак, закрыл лицо руками. Из-за двери доносились крики Нюры, причитания бабки, плеск воды. Катенька, разбуженная шумом, сидела на полатях, испуганно хлопала глазами.
— Дядя Митя, — позвала она шёпотом. — Мама умрёт?
— Не умрёт, — ответил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Не умрёт. Она сильная.
Сам он не верил в это. Страх ледяной рукой сжимал горло, не давал дышать. Он вспомнил, как умирала бабка Акулина в вагоне, как мать умерла, когда он был маленьким, как умирали другие — легко и страшно, быстро и мучительно. Неужели и Нюра? Неужели сейчас?
Время тянулось бесконечно. Митяй согрел воду, приготовил тряпки, сидел и слушал. Крики то стихали, то возобновлялись с новой силой. Иногда казалось, что всё кончено, но потом снова начиналось.
— Господи, — шептал Митяй, крестясь на тёмный угол, где висел бабкин образок. — Господи, спаси её. Сохрани. Я всё сделаю, всё, только сохрани.
Под утро, когда уже начало светать, крик вдруг оборвался. И вместо него раздался другой — тоненький, слабый, но живой. Детский плач.
Митяй вскочил, рванул дверь. В избе пахло кровью и потом, Нюра лежала на лавке, бледная, мокрая, но живая. А у неё на груди, завёрнутый в тряпки, копошился крошечный комочек.
— Нюра! — кинулся к ней Митяй. — Нюра, живая!
— Живая, — прошептала она, улыбаясь обескровленными губами. — Сын у нас, Митяй. Сын.
Он посмотрел на комочек. Маленькое личико, сморщенное, красное, смешное. И вдруг понял, что это — самое главное в его жизни. Важнее хлеба, важнее дома, важнее всего.
— Сын, — повторил он, и слёзы потекли по щекам. — Сыночек.
— Мальчик, — подтвердила бабка Марфа, вытирая руки. — Крепкий, здоровый. Повезло тебе, парень. Не все выживают.
— Спасибо, бабушка, — поклонился ей Митяй. — Век не забуду.
— Ладно, — отмахнулась старуха. — Не мне спасибо, Богу. Да и ей, — кивнула на Нюру. — Сильная баба, не сдалась. Ну, я пойду. Устала.
Она ушла, а Митяй сел рядом с Нюрой, взял её руку, прижался губами.
— Спасибо, — шептал он. — Спасибо тебе, родная.
— Как назовём? — спросила она.
Митяй подумал. В голове проносились имена: Степан, в честь отца, Иван, в честь деда, Николай, в честь Кольки... Но вдруг вспомнил бабку Акулину, её последние слова: «Бог даст новую землю, новые семена».
— Семён, — сказал он. — Пусть будет Семён. В честь бабкиного завета. Семена.
— Хорошее имя, — кивнула Нюра. — Семён. Сёмушка.
Она заснула, уставшая, обессиленная, но счастливая. Митяй сидел рядом, держал её за руку и смотрел на сына. Маленький Семён сопел, причмокивал во сне, и в этом сопении была вся жизнь.
Утром пришёл Степан. Увидел внука, перекрестился, и Митяй впервые увидел, как у отца дрожат губы.
— Молодец, сынок, — сказал он. — Продолжил род. Теперь уж точно не пропадём.
— Это Нюра молодец, — ответил Митяй. — Она всё вынесла.
— Бабы они такие, — кивнул Степан. — Они сильнее нас. Помни это.
Катенька залезла на лавку, смотрела на братика широко раскрытыми глазами.
— А он маленький, — сказала она. — А он вырастет?
— Вырастет, — улыбнулся Митяй. — Большой вырастет, сильный.
— А он мой братик?
— Твой, дочка. Твой.
Катенька осторожно, одним пальчиком, погладила малыша по щеке.
— Сёмушка, — прошептала она. — Здравствуй.
Жизнь вошла в новое русло. Митяй пропадал в поле, Нюра управлялась с детьми, Степан помогал по хозяйству. Маленький Семён рос, креп, скоро уже начал улыбаться и узнавать отца.
— Гляди, — говорила Нюра, поднося сына к Митяю. — Узнал. Свой.
Митяй брал сына на руки, и казалось, что весь мир становится светлее. Что все невзгоды, весь холод, весь голод — это было не зря. Ради этого. Ради него.
В июне пришла беда. Не для них — для всего посёлка. Из района пришла разнарядка: половину урожая забрать для государственных нужд. А сверх того — ещё оброк натурой: масло, яйца, мясо. У кого есть.
— Как же так? — возмущались люди. — Мы же для себя растили! Детей кормить!
— А государству детей не надо кормить? — огрызались приезжие. — Вам тут жильё дали, работу дали, кормим вас — так извольте делиться.
Митяй стоял в толпе и слушал. Внутри снова закипала та самая злость, которую он так старательно глушил работой. Но теперь он не мог позволить себе сорваться. У него семья. У него сын.
— Тять, — спросил он вечером у Степана, — и долго это будет?
— Не знаю, сынок, — покачал головой Степан. — Может, всегда. А может, и нет. Наше дело маленькое: работать и молчать.
— А если не молчать?
— А если не молчать — то вон, как дядя Федя. Помнишь?
Митяй помнил. И молчал.
В июле случилось то, что перевернуло всё. В посёлок приехали вербовщики. Ходили по баракам, смотрели людей, отбирали молодых, здоровых, крепких. Для каких-то строек, для леса, для заводов. Обещали паёк, одежду, даже деньги.
— Поедешь? — спросил Митяя один из них.
Митяй посмотрел на него, на его сытую рожу, на хорошую одежду, и покачал головой.
— Не поеду. У меня семья, хозяйство.
— Семью потом заберёшь. Устроишься — приедут.
— Нет, — твёрдо сказал Митяй. — Не поеду.
Вербовщик усмехнулся, сплюнул.
— Дурак. Тут с голоду подохнешь, а там люди живут.
Митяй не ответил. Повернулся и ушёл.
Ночью к нему пришёл Колька. Тот самый парень, которого Митяй приютил год назад. Он вырос, возмужал, но в глазах всё та же тоска.
— Митяй, — сказал он. — Я, наверное, поеду.
— Куда?
— На стройку. В город. Говорят, там можно выбиться в люди. Работать, учиться. А здесь что? До самой смерти в ссылке?
Митяй смотрел на него и понимал: Колька прав. Для него, молодого, одинокого, здесь действительно нет будущего. Только работа, баланда и барак. А там, может быть, и правда что-то светит.
— Дело твоё, — сказал он. — Решай сам.
— А ты бы как решил?
— Я уже решил, — ответил Митяй. — У меня теперь жена, дети. Мне отсюда никуда. Здесь мой дом.
Колька кивнул, помолчал, потом обнял Митяя.
— Прощай, брат. Не поминай лихом.
— Прощай, Колька. Дай Бог тебе удачи.
Колька уехал на следующее утро. Митяй стоял на крыльце, смотрел, как подвода увозит его в тайгу, и думал о том, что жизнь разводит людей, как ветер облака. Но те, кто остаются, — они и есть настоящие.
В августе началась уборка. Работали с утра до ночи, не разгибая спины. Рожь стояла густая, высокая, наливная. Митяй жал и думал о том, что этот хлеб — его. Что сколько ни забирай, а часть останется. И эту часть они съедят сами, своими семьями, своими детьми.
Однажды вечером, когда они с Нюрой сидели на крыльце, глядя на закат, она спросила:
— Митяй, а ты счастлив?
Он подумал. Вспомнил всё: как гнали из дома, как умирала бабка, как мёрз в карцере, как хоронили дядю Федю. И рядом с этим — как Нюра впервые улыбнулась ему, как Катенька назвала папой, как родился Сёмушка.
— Счастлив, — ответил он. — Странно, да? В ссылке, в нищете, в вечном страхе — а счастлив.
— Не странно, — покачала головой Нюра. — Потому что у тебя есть мы. А у нас — ты.
Она прижалась к нему, и они сидели так долго, пока не стемнело. А в избе спали дети — Катенька и маленький Сёмушка. И в этом сне была вся их жизнь.
Ночью Митяю приснилась бабка Акулина. Она стояла в поле, среди высокой ржи, и улыбалась. Рядом с ней — мать, которую он почти не помнил, и отец, молодой, каким был до революции.
— Молодец, внучек, — сказала бабка. — Семена сохранил. Теперь сей дальше.
— Бабушка, — позвал он. — Бабушка, не уходи.
— Никуда я не уйду, — ответила она. — Я в тебе. В детях твоих. В земле этой. Я везде, где жизнь.
Он проснулся. В избе было тихо, только дышал во сне Сёмушка да потрескивала лучина в светце. Митяй перекрестился на образок и вышел на крыльцо.
Ночь была тёплая, звёздная. Тайга стояла чёрная, молчаливая, но уже не страшная. Где-то далеко ухала сова, и в этом уханье была жизнь.
— Бабушка, — прошептал Митяй. — Я всё сделаю. Как ты велела. Землю буду растить, детей растить. Род наш продолжать. А ты молись за нас там, на небе.
Звезда упала с неба, прочертила светлую полосу и погасла. Митяй улыбнулся и пошёл в избу, к своим.
Утром его разбудил громкий плач Сёмушки. Нюра уже встала, кормила его, приговаривала:
— Ешь, сынок, ешь. Мамкино молочко — самое сладкое.
Катенька вертелась рядом, просила тоже молочка.
— Вырастешь — своё будет, — смеялась Нюра.
Митяй смотрел на них и думал о том, что жизнь продолжается. Что какие бы испытания ни ждали впереди, он выдержит. Потому что у него есть ради кого.
— Тять, — сказал он вечером, когда Степан зашёл проведать внука. — А ты знаешь, я ведь ни о чём не жалею. Что тогда, в Глинке, всё случилось. Что сюда попали. Ни о чём.
— Знаю, — кивнул Степан. — Я тоже. Потому что здесь мы настоящими стали. Не те, кем были, а те, кем должны быть.
Они помолчали. Потом Степан добавил:
— Бабка бы гордилась тобой.
— Я знаю, — ответил Митяй.
За окном догорал закат. Начиналась новая ночь, а за ней — новый день. И в этом дне было всё: работа, заботы, радости, печали. И была семья. Была жизнь.
. Конец.