Геннадий Палыч девять лет играл Деда Мороза на наших ёлках. Ни разу не сбился, не забыл слова, не вышел из образа. А тут встал посреди зала, повернулся и ушёл за кулисы. Тридцать детей смотрели ему в спину. И я тоже смотрела – не понимая, что произошло.
Но начну по порядку.
Я работаю воспитателем в центре дополнительного образования. Звучит красиво. На деле – маленький зал на первом этаже бывшей школы, четыре кружка, два педагога и я. Мне тридцать восемь, одиннадцатый год в этом центре. Зарплата – стыдно назвать вслух. Но я же не за деньги. Я за детей. Так себе говорю каждое утро, пока чищу зубы.
Каждый декабрь мы проводим утренник для детей из многодетных и малообеспеченных семей. Списки приходят из соцзащиты. Я обзваниваю родителей, уточняю возраст, собираю подарки – в основном сладкие наборы от спонсоров. Иногда удаётся выбить что-то получше. В этом году нам дали тридцать одинаковых коробок с конфетами и по мандарину.
Двадцатого декабря я сидела за столом, перебирала списки. Тридцать два ребёнка. Фамилии, имена, годы рождения. Напротив одной строчки я остановилась. Семья Курочкиных. Пятеро детей. Мать – Валентина Игоревна, тридцать четыре года. Отца в графе нет. Адрес – Пролетарская, дом восемь, квартира четырнадцать. Я знала этот дом. Панельная пятиэтажка на краю района, с облупленными балконами и вечно сломанным домофоном.
Из пятерых Курочкиных на утренник записали одного – Алексея, восьми лет, второклассника. Видимо, остальные были слишком маленькие.
Двадцать третьего декабря зал был украшен. Ёлку нам подарил местный предприниматель – кривоватую, но пушистую. Мы повесили шары, растянули гирлянду, поставили стулья полукругом. Геннадий Палыч приехал за час до начала, как всегда. Затянул красный халат, подпоясался, нахлобучил шапку. Потом взял ватную бороду и стал крепить её на резинке. Он всегда делал это тщательно – подцепит пальцем край, потянет вниз, проверит, не съехала ли.
– Нина, сколько их сегодня? – спросил он.
– Тридцать два по списку. Придут, думаю, двадцать пять.
Он кивнул. Ему за шестьдесят, на пенсии давно. Бывший инженер с завода, который закрылся ещё в двухтысячных. Подрабатывал Дедом Морозом по районным ёлкам. Получал за выход три тысячи рублей, а на костюм за эти годы потратил, наверное, раз в десять больше. Ходил вразвалку, как утка, тяжело ступая. Широкие ладони, пальцы толстые – в рукавицах Деда Мороза ему было тесно, но он терпел. Каждый раз говорил мне: «Нина, дети верят. Не могу же я халтурить».
И не халтурил. За девять лет – ни одного сбоя.
Дети начали приходить к одиннадцати. Мамы, бабушки, несколько отцов. Малышня – от трёх до десяти. Шумели, бегали, трогали ёлку. Обычное дело.
Я заметила его сразу. Мальчик стоял у стены, рядом со стулом, но не садился. Худой. Запястья тонкие, куртка висела свободно на плечах. Под курткой – вязаный свитер с растянутыми манжетами, явно на два размера больше. Он не бегал. Не шумел. Смотрел на ёлку и молчал.
Я заглянула в список. Курочкин Алексей. Лёша. Пришёл один. Без мамы, без бабушки. Но ведь ему восемь – дорогу, наверное, знал.
– Ты один? – спросила я, подойдя к нему.
Он кивнул.
– Мама на работе. Сказала, чтобы я сам дошёл.
Голос ровный, спокойный. Не детский какой-то. Я поняла, что он привык справляться.
– Садись, сейчас начнём.
Он сел. Руки положил на колени. Манжеты свитера закрывали ему пальцы почти целиком.
Утренник шёл как обычно. Снегурочка – наша второй педагог, Катя – загадывала загадки. Дети кричали ответы. Потом хоровод. Потом Геннадий Палыч торжественно вышел из-за ёлки, стукнул посохом об пол. Дети завизжали.
Лёша не визжал. Но я видела, как он подался вперёд на стуле. И глаза – очень внимательные. Он слушал каждое слово Деда Мороза, будто тот на самом деле прилетел из Великого Устюга. Будто это не Геннадий Палыч с завода, а настоящий волшебник.
Потом была раздача подарков. Дети подходили по очереди, рассказывали стишки, получали коробки. Стандартно. Я стояла сбоку, помогала.
Лёша подошёл последним. Не потому что стеснялся – просто ждал. Пропускал младших. Я это тоже заметила. Восьмилетний мальчик, который пропускает малышей.
Он встал перед Геннадием Палычем. Тот наклонился.
– Ну, молодец, что пришёл! Стишок знаешь?
Лёша кивнул и прочитал четверостишие. Коротко, без запинки. Что-то про ёлку и снег.
– Хорошо! – Геннадий Палыч протянул ему коробку с конфетами. – Вот тебе подарочек.
Лёша взял коробку. Но не отошёл. Стоял и смотрел на Деда Мороза снизу вверх.
– Ты чего? – спросил Геннадий Палыч. – Хочешь ещё что-то сказать?
И тогда Лёша сказал. Тихо, так что слышали только я и Геннадий Палыч.
– Дедушка Мороз, можно мне кровать? Я сплю на раскладушке в коридоре, и ночью все через меня ходят. И уроки мне негде делать. Я бы хотел кровать. Можно даже без матраса, я потом найду.
Зал шумел. Кто-то из детей уже разворачивал конфеты. Мамы разговаривали у входа. Никто не слышал.
А я слышала. И Геннадий Палыч слышал.
Он молчал. Секунду, две, три. Потом поднял руку и подцепил пальцем край ватной бороды. Потянул вниз. Привычный жест – но в этот раз рука у него подрагивала.
– Хорошо, – сказал он хрипло. – Я постараюсь.
Лёша кивнул. Серьёзно, по-взрослому. Забрал коробку и пошёл к выходу.
А Геннадий Палыч развернулся и вышел из зала. Просто встал и ушёл. Посох оставил у ёлки. Тридцать детей смотрели, как Дед Мороз уходит, но они уже были заняты конфетами и мандаринами, так что почти никто не обратил внимания.
Я обратила.
Я нашла его в коридоре, у подоконника. Он стоял спиной ко мне, упираясь ладонями в батарею. Красный халат, шапка набекрень. Бороду он стянул на подбородок.
– Геннадий Палыч?
Он не повернулся.
– Минуту, Нина.
Голос сдавленный. Я поняла – плачет. И тут же стало не по себе. Шестидесятидвухлетний мужик, бывший инженер, который девять лет без единого сбоя играл Деда Мороза для чужих детей – стоит и плачет у батареи в школьном коридоре.
Я не стала уходить. Встала рядом, ждала.
Через пару минут он повернулся. Глаза красные, нос красный – впрочем, нос у него всегда красный на морозе, это я знала. Но сейчас причина была другая.
– Я разревелся, Нина, – сказал он. – Под бородой слёзы. Не мог при детях.
– Из-за мальчика?
Он кивнул.
– Кровать. Он попросил кровать. Не телефон, не планшет, не робота. Кровать. Потому что спит на раскладушке в коридоре, и по ночам через него ходят.
Я молчала. Что тут скажешь.
– Знаешь, Нина, – он потёр лицо ладонью, – у нас четверо было. Мать одна тянула. Отец ушёл, когда мне шесть исполнилось. Я до двенадцати лет спал на сундуке. Знаю, каково это – когда тебе негде лечь нормально. Когда ты вроде есть, а места тебе нет. И когда ты просишь не игрушку, а место. Понимаешь? Место.
Он помолчал.
– Я девять лет играю Деда Мороза. Дети просят всякое. Куклы, машинки, телефоны. Некоторые – чтобы папа вернулся. Это тоже тяжело. Но кровать – это ведь не желание. Это необходимость. Ребёнок восьми лет попросил у волшебника необходимость. Понимаешь разницу?
Я понимала.
И в тот момент – прямо там, у подоконника – я поняла, что не могу просто раздать конфеты и пойти домой. Не в этот раз.
На следующий день я поехала к Курочкиным. Адрес был в списке – Пролетарская, восемь, четырнадцать. Панельная пятиэтажка. Домофон, конечно, не работал. Я поднялась на третий этаж. За дверью квартиры четырнадцать – детский смех и чей-то голос, высокий и быстрый: «Поля, не трогай кастрюлю! Полина!»
Я позвонила. Открыл Лёша. Узнал меня, молча пропустил внутрь.
Квартира – трёхкомнатная, но маленькая. Прихожая узкая, на полу – четыре пары детских ботинок, два взрослых и разноцветные резиновые сапожки. В коридоре – та самая раскладушка. Продавленная, со стёртой тканью. Рядом – табуретка, на ней стопка учебников.
– Это моё место, – сказал Лёша, заметив мой взгляд.
Сказал без жалобы. Просто факт. Здесь я сплю. Здесь делаю уроки. Здесь живу.
Валентина вышла из кухни. Невысокая, худощавая, тридцать четыре года, а выглядела старше. Руки в муке – видимо, что-то пекла. Увидела меня, насторожилась.
– Вы из опеки?
– Нет-нет. Я из центра допобразования. Лёша вчера был у нас на утреннике.
Она расслабилась. Чуть-чуть.
– Проходите. Только у нас тесно, не обижайтесь.
Тесно – мягко сказано. В большой комнате – двухъярусная кровать, на ней спали двое средних, девочки-двойняшки шести лет. В маленькой комнате – Валентина с младшими: трёхлетней Полей и четырёхлетним Лёвой. В третьей, самой крошечной, которую называли «детской» – шкаф и стол. Кровати там не было. Лёша оттуда переместился в коридор, когда родилась Поля.
– Он сам предложил, – Валентина говорила, не глядя на меня. – Сказал: «Мам, я большой, мне раскладушки хватит». Ему тогда пять было. Пять лет, и он уже большой.
Я сидела на табуретке в кухне. Маленькой, с жёлтыми стенами, пахло тестом. На столе – мешок муки, пакет сахара, два яйца в миске. Валентина работала на хлебозаводе посменно. Выходила в ночь, утром возвращалась, спала три часа и занималась детьми. Старшая из двойняшек, Вика, помогала – могла разогреть суп и следить за младшими. Ей шесть лет.
– Я не жалуюсь, – сказала Валентина. – Мы справляемся. Дети сытые, одетые. В школу ходят. Лёша – хорошист. Вику хвалят в садике. Всё нормально.
Она произнесла «всё нормально» так, что мне захотелось заплакать. Как заклинание. Как молитву. Скажи достаточное количество раз – и поверишь.
На стуле рядом я увидела стопку свитеров. Вязаных, разных цветов, но все – не новые. Из секонд-хенда. Один был точно такой же, как на Лёше вчера, только зелёный.
– Там хорошие вещи бывают, – перехватила мой взгляд Валентина. – Качественные. Тёплые.
Я кивнула. Не осуждать. Не жалеть. Помочь. Но как?
– Валентина, – сказала я. – Лёша вчера попросил у Деда Мороза кровать.
Она замерла. Потом медленно поставила чашку на стол.
– Кровать?
– Да. Сказал, что спит на раскладушке и ночью через него все ходят.
Валентина прикусила губу. Несколько секунд молчала. Потом тихо:
– Я знаю. Я копила. Но каждый раз что-то – то Поля болела, то ботинки всем троим сразу нужны. Знаете, детские ботинки – это вроде мелочь, но когда их нужно три пары одновременно, это семь тысяч. И кровать откладывается. Уже три года откладывается.
Она не плакала. Не было у неё на это времени, наверное. Или привычки. Или сил.
Я вышла от Курочкиных в шестом часу. На улице темнело. Снег шёл мелкий, колючий. Я стояла у подъезда и думала: что я могу? У меня зарплата восемнадцать тысяч. Своих детей нет, мужа нет, однушка в ипотеке. Я не спонсор. Не благотворительный фонд.
Но у меня есть телефон. И руки. И совесть, которая не даст мне спать, если я сейчас просто уеду домой.
Вечером я написала пост. Без фамилий, без адреса – просто историю. Мальчик, восемь лет, пришёл на утренник и попросил у Деда Мороза не игрушку, а кровать. Потому что спит на раскладушке в коридоре уже три года.
К утру у поста было четыреста репостов.
Первой позвонила женщина из соседнего микрорайона.
– У нас сын вырос, кровать деревянная, крепкая, можем отдать. Только самовывоз.
Потом ещё одна. И ещё. Звонили незнакомые люди. Кто-то предлагал вещи, кто-то – деньги, кто-то – привезти на машине.
Я сидела за столом и записывала. Руки дрожали – не от страха, а от того, что происходило. Я ведь просто написала пост. Просто рассказала. А люди – откликнулись. Не организации, не фонды – обычные люди. Соседи. Знакомые знакомых. Те, кто увидел в ленте и не прошёл мимо.
К двадцать седьмому декабря у меня был список из четырнадцати пунктов. Кровать – деревянная, односпальная, от женщины с соседнего микрорайона. Матрас – новый, его купил мужчина, представившийся Сергеем, который сказал: «На кровати без матраса спать нельзя. Точка». Постельное бельё – два комплекта, от бабушки, которая сама позвонила и сказала: «Я слышала про мальчика. У меня внук такой же был. Привезите ему, пожалуйста». Зимние куртки для двойняшек. Ботинки для Лёвы. Мешок игрушек. Продуктовый набор.
Геннадий Палыч позвонил двадцать восьмого.
– Нина, я столяр. Забыла? Сорок лет на заводе, руки помнят. Кровать эту нужно подготовить – проверить, подтянуть, может, ножку заменить. Привези ко мне, я посмотрю.
Я привезла. Точнее, Сергей – тот самый, с матрасом – привёз на своей газели. Геннадий Палыч два дня работал в своём гараже. Зашкурил, покрасил, заменил одну планку. Кровать стала как новая. Даже лучше, потому что он вырезал на спинке маленькую звезду. Просто так. Для красоты.
– Мальчику же нравятся звёзды? – спросил он.
– Не знаю, – ответила я.
– Всем мальчикам нравятся звёзды, – сказал Геннадий Палыч.
Тридцать первого декабря, в десять утра, мы подъехали к Пролетарской, восемь. Газель, в ней – кровать, матрас, коробки с вещами и подарками. Геннадий Палыч – в костюме Деда Мороза. Полный комплект: халат, шапка, посох, борода.
– Зачем костюм? – спросила я.
– Нина, мальчик попросил Деда Мороза. Значит, Дед Мороз и принесёт.
Домофон не работал, как обычно. Мы поднялись на третий этаж. Сергей нёс кровать по частям – спинки, раму. Геннадий Палыч шёл впереди с посохом. Я тащила коробки.
Открыла Валентина. Увидела Деда Мороза на пороге, за ним – кровать по частям и коробки. Прижала ладонь ко рту.
– Это что?
Из-за неё выглянул Лёша. Он стоял в коридоре, рядом со своей раскладушкой, в том самом свитере с растянутыми манжетами. Увидел Деда Мороза. Посмотрел на спинки кровати. Перевёл взгляд на меня. И снова – на кровать.
– Это мне? – голос тихий.
Геннадий Палыч наклонился к нему. Подцепил пальцем край ватной бороды, потянул вниз – привычным жестом. Но в этот раз он улыбался.
– Тебе, Лёша. Ты же просил.
Мы занесли кровать. Сергей собрал её в десять минут – в той самой маленькой комнате, которую называли «детской», рядом со шкафом и столом. Раскладушку из коридора убрали. Кровать встала ровно, и звезда на спинке смотрела в потолок.
Лёша подошёл. Провёл ладонью по деревянной раме. Пальцы его торчали из растянутых манжет.
– А можно я сегодня на ней посплю? – спросил он.
Валентина стояла у двери. Не плакала. Смотрела на сына и кусала губу, точно так же, как тогда на кухне, когда я рассказала ей про просьбу.
– Можно, – сказала она.
Потом Поля, трёхлетняя, забралась на кровать и заявила, что тоже хочет тут спать. Лёва, четырёхлетний, полез следом. Двойняшки прибежали из большой комнаты. Через минуту на кровати сидели все пятеро. Лёша – посередине. Младшие прижались к нему с двух сторон.
Геннадий Палыч стоял в дверном проёме. Широкие ладони на посохе. Борода чуть съехала набок. Он смотрел на этих пятерых детей на одной кровати и не двигался.
Я стояла рядом. И тоже не двигалась.
Потом Геннадий Палыч тихо сказал:
– Вот теперь можно и Новый год встречать.
Мы вышли из квартиры. На лестнице он остановился.
– Нина.
– Что?
– В следующем году опять приглашай. Буду играть.
– А вы куда собирались?
– Никуда. Просто – чтобы ты знала. Буду. Пока ноги носят – буду.
Мы спустились к машине. Снег валил крупными хлопьями. Тридцать первое декабря, половина двенадцатого. Через двенадцать с половиной часов – Новый год.
Я думала о том, что Дед Мороз тогда, двадцать третьего, вышел из зала. Тридцать детей смотрели ему в спину. И я смотрела – не понимая, что произошло.
А теперь он вошёл. Не в зал – в квартиру на Пролетарской. И мальчик в свитере с растянутыми манжетами гладил деревянную спинку кровати, на которой была вырезана звезда.
И никуда ему больше не нужно было идти. У него появилось место.
***
Ребёнок попросил не чудо — он попросил нормальность. Своё место, где можно лечь и никому не мешать. И оказалось, что именно такие просьбы — самые тяжёлые. Потому что за ними стоит не каприз, а жизнь.
А вы помните момент, когда чья-то просьба — совсем простая, бытовая — вдруг заставила вас остановиться и по-настоящему увидеть человека?
—
🔔 Чтобы не пропустить новые рассказы — включите уведомление
👍 Поддержите лайком или подпиской — для меня это важно
📱 Читайте также в Телеграм (нажмите для перехода)
Это читают: