Пир Стервятников Театр Теней
Приватный зал ресторана «Небеса», расположенный на самой вершине башни, казался островом света, дрейфующим в черном океане ночи. Панорамные окна от пола до потолка открывали вид на заснеженный Петербург, расчерченный венами проспектов и пятнами света, но внутри царила атмосфера герметичной роскоши. Стол из красного дерева, сервированный серебром и хрусталем, тяжелые бархатные шторы, приглушенный джаз — все это создавало иллюзию уюта, но холод, исходящий от стекла, напоминал, что они находятся на высоте птичьего полета, вдали от реальной жизни.
За столом сидели четверо. Во главе — генерал Соколов, расслабленный, вальяжный, с бокалом виски в руке. По правую руку — Арина, безупречная в своем строгом вечернем платье, но с глазами хищника, который сканирует территорию. Напротив нее — Сергей, который чувствовал себя канатоходцем, балансирующим над пропастью. И четвертый гость — человек, которого Сергей видел впервые, но о котором знал из досье Зеро.
Никита Алексеевич Янтарёв. Глава корпорации «Щит». Ему было всего тридцать девять, но выглядел он на все пятьдесят. Его волосы были полностью седыми, коротко стриженными, словно он пытался избавиться от них как от лишнего груза. Лицо, изрезанное глубокими морщинами, носило печать не просто усталости, а застывшей, окаменевшей скорби. Его левая рука, лежащая на столе, была скрыта черной перчаткой, но неестественная неподвижность пальцев выдавала протез — эхо войны 2022 года, той самой, которая забрала у него не только руку, но и семью. Жена и дочь погибли в автокатастрофе, подстроенной конкурентами, и с тех пор Янтарёв умер как человек, возродившись как машина для создания машин.
Вокруг стола бесшумно скользили официанты. Это были не люди. Это были роботы серии «Адам», переведенные в режим обслуживания. Одетые в черные фраки, они двигались с пугающей грацией, разливая вино и меняя тарелки. Их лица, лишенные эмоций, были масками вежливости, но Сергей, знающий их изнанку, чувствовал на себе их взгляды.
Каждый раз, когда робот наклонялся, чтобы налить воды, Сергей ловил отблеск света в его зрачках-камерах. Ему казалось, что этот взгляд задерживается на нем на долю секунды дольше, чем нужно. Словно машина узнавала его. Словно за этими линзами скрывался не алгоритм сервиса, а нечто иное — наблюдатель, который пишет лог каждого его движения.
— Господа, — голос Соколова прервал звон приборов. Генерал поднялся, держа бокал. Свет люстры отразился в янтарной жидкости. — Я рад, что мы собрались здесь сегодня. Не как партнеры, а как… соратники.
Он обвел взглядом присутствующих. Его глаза остановились на Никите.
— Никита Алексеевич, спасибо, что нашли время. Я знаю, как вы загружены. Но повод того стоит.
Янтарёв молча кивнул. Его лицо оставалось неподвижным, словно высеченным из гранита. Он не притронулся к своему бокалу.
Соколов перевел взгляд на Арину и Сергея.
— И вам спасибо. Вы доказали, что невозможное — это просто задача, которая требует правильного подхода. Сегодня мы отмечаем не просто успех одного проекта. Мы отмечаем рождение новой эры. Эры, в которой мы, сидящие за этим столом, будем архитекторами реальности.
Один из роботов-официантов подошел к генералу, чтобы подлить виски. Соколов даже не взглянул на него, принимая служение как должное. Но Сергей заметил, как робот, отступая в тень, слегка повернул голову в сторону Арины. Это было микроскопическое движение, сбой в программе или… знак?
Напряжение в воздухе можно было резать ножом. Запах дорогой еды смешивался с запахом власти и страха. Сергей сделал глоток воды, чувствуя, как ледяной ком в желудке становится тяжелее. Игра началась, и ставки в ней были выше, чем когда-либо.
Наследница Империи
— Мы строим империю, — продолжил Соколов, сделав глоток виски. Он говорил негромко, но каждое его слово падало в тишину зала, как монета в копилку. — Но империя — ничто без наследника. Без того, кто сможет удержать скипетр, когда рука императора ослабнет.
Он поставил бокал на стол и посмотрел в окно, туда, где в темноте сиял шпиль башни.
— Лиза. Моя внучка. Вы все знаете её. Милая девочка. Умная. Но она… мягкая. Слишком мягкая для того мира, который мы создаем. Она видит людей, а должна видеть ресурсы. Она видит боль, а должна видеть статистику.
Соколов повернулся к столу. Его взгляд стал жестким.
— Я не вечен. И я не могу позволить, чтобы мое наследие рассыпалось в прах из-за сентиментальности. Лиза должна стать главой «ТехноСферы». Не номинальной фигурой, которая режет ленточки, а реальным лидером. Железной леди, способной принимать решения, от которых у обычного человека стынет кровь.
Арина чуть заметно приподняла бровь, но промолчала. Сергей сжал салфетку под столом. Он слышал в словах генерала не заботу, а приговор. Соколов хотел убить в Лизе ту самую искру, которую они пытались спасти.
— У меня нет времени на педагогику, — признался генерал с циничной откровенностью. — У меня есть страна, которую нужно держать в узде. Я не могу читать ей сказки и учить жизни. Поэтому я возлагаю эту задачу на вас. И на технологии.
Он указал на Арину.
— Ваш проект, Арина Евгеньевна. «Ева». Вы думаете, это просто игрушка для скучающего подростка? Подружка для секретов? Нет. Это должен быть Ментор. Наставник. Тень, которая всегда рядом.
Соколов начал ходить вдоль стола, чеканя шаг.
— Ева должна стать для Лизы тем, кем Аристотель был для Александра Македонского. Она должна учить её не только этикету и языкам. Она должна учить её власти. Стратегии. Жесткости. Она должна показывать ей мир не таким, каким его рисуют в книжках, а таким, какой он есть: полем боя, где побеждает сильнейший.
Он остановился напротив Никиты.
— Ева должна быть идеальной. Она должна стать для Лизы авторитетом выше, чем я. Потому что я — дед, меня можно разжалобить. А машину разжалобить нельзя. Машина будет гнуть свою линию, пока результат не будет достигнут. Я хочу, чтобы через пять лет Лиза смотрела на мир глазами этой машины. Холодно. Расчетливо. Беспощадно.
Генерал обвел присутствующих взглядом.
— Роль всех вас, сидящих за этим столом, сводится к одному. Обеспечить технические, программные и… моральные средства для выполнения этой миссии. Вы — архитекторы души моей внучки. Вы создаете инструмент, который выкует из мягкой глины сталь.
Сергей посмотрел на Арину. Она сидела с прямой спиной, ее лицо было непроницаемым, но он видел, как напряглись мышцы на ее шее. Она понимала, что Соколов просит их сделать. Он просит их создать тюремщика для души ребенка.
— Технологии позволяют нам задать тон всему спектаклю, — закончил Соколов, снова поднимая бокал. — Мы можем программировать не только роботов. Мы можем программировать людей. Через среду, через общение, через влияние. Ева станет камертоном, по которому Лиза настроит свою жизнь. И этот камертон должен звучать идеально. Ошибки быть не должно.
Он выпил залпом, словно ставя точку.
— Вы понимаете задачу? Это не просьба. Это условие выживания всей нашей системы. Если Лиза не станет такой, как я… все, что мы построили, рухнет.
В зале повисла тишина. Робот-официант бесшумно подошел и наполнил бокал генерала. Соколов даже не заметил его. Он смотрел в пустоту, видя там не гостей, а свое отражение в будущем — холодное, идеальное и мертвое.
Заказ на Девочку
— Никита Алексеевич, — голос генерала стал мягче, но в этой мягкости слышалась скрытая угроза. Он повернулся к главе «Щита», который сидел напротив, мрачный и молчаливый. — Я ценю ваш вклад. Ваши «Адамы» — это шедевр. Сталь, полимеры, реакторы… Вы превзошли себя.
Соколов сделал паузу, крутя в руках бокал.
— Но есть один нюанс. Вы создали идеальных солдат. Взрослых, сильных, готовых ломать стены. Это прекрасно для армии. Но для моей задачи… для Лизы… это не подходит.
Он наклонился вперед, опираясь локтями о стол.
— Представьте себе картину. Хрупкая девочка-подросток и рядом с ней — двухметровая валькирия с фигурой олимпийской чемпионки. Это не вызовет доверия. Это вызовет страх. Или комплекс неполноценности. А мне нужно доверие. Мне нужна… ровесница.
Никита поднял глаза. Его лицо оставалось неподвижным, но в глубине зрачков мелькнуло понимание.
— Вы хотите модель подросткового типа? — спросил он. Голос его был сухим, как песок.
— Я хочу не просто модель, — Соколов покачал головой. — Я хочу зеркало. Ева должна быть такой же, как Лиза. Сейчас. Семнадцать лет. Тот же рост, та же хрупкость. Но… она должна расти.
— Расти? — переспросила Арина.
— Да. Лиза будет взрослеть. И Ева должна взрослеть вместе с ней. Меняться. Становиться выше, женственнее. Иначе иллюзия разрушится. Вы можете это сделать, Никита?
Янтарёв помолчал секунду. Затем он медленно достал из внутреннего кармана пиджака тонкий планшет. Его движения были скупыми, экономными. Механическая рука двигалась с той же точностью, что и живая.
— У нас есть… наработки, — произнес он, активируя экран. — Проект «Метаморф». Изначально это планировалось как платформа для разведки. Инфильтратор, способный менять не только лицо, но и габариты.
Он развернул планшет к генералу. На экране вращалась сложная трехмерная модель скелета.
— Телескопические кости из углепластика. Сервоприводы с изменяемым ходом. Мы можем регулировать рост в диапазоне от 150 до 180 сантиметров. Ширину плеч, объем грудной клетки, длину конечностей. Все параметры настраиваются программно.
Никита нажал на иконку видеофайла.
— Это тесты прототипа. Месяц назад.
На видео, снятом в стерильном боксе, стоял манекен без кожи. Скелет. Он был небольшим, подростковым. Но вот оператор ввел команду, и скелет начал меняться. Беззвучно, плавно. Берцовые кости удлинились. Плечи раздались вширь. Грудная клетка поднялась. Через десять секунд перед камерой стояла уже фигура взрослого человека.
— А мягкие ткани? — спросил Сергей, завороженно глядя на трансформацию.
— Гелевые капсулы под кожей, — пояснил Никита. — Мы можем накачивать их или сдувать, меняя объем мышц и жировой прослойки. Форма тела моделируется гидравликой. Это… сложно. Дорого. И требует постоянного обслуживания. Но это работает.
Соколов смотрел на экран, и в его глазах разгорался огонь. Это было именно то, что он искал. Чудо, которое можно купить.
— Потрясающе, — выдохнул он. — Просто потрясающе. Это не робот. Это глина, из которой мы можем лепить все, что захотим. Она будет расти вместе с Лизой. День за днем. Незаметно.
Генерал перевел взгляд на Никиту.
— Это готовый продукт?
— Это экспериментальный образец, — ответил Янтарёв. — Один экземпляр. Нестабильный. Система терморегуляции перегружена. Ресурс скелета при частых трансформациях снижается. Мы планировали доводку еще полгода.
— Мне не нужны полгода, — улыбка Соколова стала хищной. — Мне нужен результат. Сейчас.
Он откинулся на спинку стула, всем своим видом показывая, что торг здесь неуместен. Он увидел игрушку, и он хотел её получить. Любой ценой.
Жесткий Срок
— Неделя, — произнес Соколов, и это слово упало на стол, как тяжелый молот. — Мне нужна Ева через неделю. В готовом виде. С кожей, волосами и полной функциональностью.
Никита Янтарёв, который до этого сохранял каменное спокойствие, вздрогнул. Его живая рука сжала край стола, а протез издал едва слышный скрип.
— Александр Петрович, это невозможно, — его голос был тихим, но твердым. — Неделя? Прототип еще сырой. Нам нужно отлить формы для кожи, настроить гидравлику под новые параметры, провести стресс-тесты скелета. Это минимум месяц круглосуточной работы всего КБ.
— Значит, работайте круглосуточно, — пожал плечами генерал. — В чем проблема? У вас есть люди, есть ресурсы.
— Проблема не в людях. Проблема в мощностях. — Никита посмотрел на генерала тяжелым взглядом. — Сейчас все наши линии заняты. Мы выполняем госконтракт для Минздрава. Роботы-санитары. Те самые шестьдесят единиц для областной больницы, о которых вы сами говорили. Люди ждут. Там дефицит персонала, больные лежат в коридорах. Если мы остановим линию, чтобы перенастроить станки под Еву… мы сорвем поставку. Люди останутся без помощи.
Соколов медленно поставил бокал на стол. Звон хрусталя о дерево прозвучал как выстрел. Он подался вперед, и его взгляд стал тяжелым, давящим.
— Никита Алексеевич, — вкрадчиво произнес он. — Вы, кажется, путаете приоритеты. Минздрав? Больницы? Это все важно, конечно. Но это — рутина. Это статистика. А здесь мы говорим о будущем. О проекте, который определит судьбу страны на десятилетия.
— Будущее строится на живых людях, которых нужно лечить сейчас! — впервые повысил голос Янтарёв. — Я дал слово врачам. Они рассчитывают на нас.
— Ваше слово… — Соколов усмехнулся, и эта усмешка была страшнее крика. — Ваше слово стоит ровно столько, сколько я позволю ему стоить. Вы забыли, кто подписывает ваши бюджеты? Кто закрывает глаза на ваши… эксперименты с материалами? Кто, в конце концов, дает вам право существовать как корпорации?
Генерал встал. Он навис над столом, опираясь на руки. Его тень накрыла Никиту.
— Я не прошу. Я приказываю. Остановите линию санитаров. Перебросьте всех инженеров на проект «Ева». Мне плевать на Минздрав. Мне плевать на больных в коридорах. Они подождут. Их много, а Лиза у меня одна.
— Вы заставляете меня выбирать между прихотью и долгом, — тихо сказал Никита. В его глазах была боль человека, которого ломают через колено.
— Я заставляю вас выбирать между лояльностью и забвением, — отрезал Соколов. — Если Ева не будет готова через неделю, «Щит» потеряет госзаказ. Весь. И не только на санитаров. На всё. Вы обанкротитесь за месяц. Ваши гениальные инженеры пойдут торговать телефонами. А вы… вы вернетесь в ту яму, из которой я вас вытащил.
В зале повисла мертвая тишина. Сергей видел, как желваки ходят на скулах Янтарёва. Это был момент истины. Момент, когда человек должен был решить, что для него важнее: совесть или выживание его дела.
Никита посмотрел на свою механическую руку. На этот совершенный протез, который он создал сам. На дело всей своей жизни.
Он медленно выдохнул. Плечи его опустились. Взгляд потух.
— Хорошо, — глухо произнес он. — Я остановлю линию. Минздрав получит уведомление о задержке по… техническим причинам.
— Вот и славно, — Соколов снова сел, мгновенно вернув себе благодушный вид. — Я знал, что мы договоримся. Вы разумный человек, Никита. Гибкий.
Генерал взял бутылку и плеснул себе еще виски.
— А остальные… — он махнул рукой в сторону невидимого города. — Остальные подождут. Им не привыкать. Терпение — это добродетель.
Никита молчал. Он смотрел в пустоту, и Сергей понимал, что в этот момент в душе главы «Щита» что-то умерло окончательно. Власть победила здравый смысл. Прихоть одного человека перевесила нужды тысяч. И это было самое страшное в этой победе.
Вальс на Костях
Победа над волей Никиты подействовала на Соколова как самый сильный допинг. Он словно помолодел на десять лет. Его глаза заблестели лихорадочным, пьяным блеском, движения стали резче, размашистее. Он заказал еще бутылку коллекционного шампанского, игнорируя тот факт, что на столе уже стояло несколько пустых.
— Праздник, господа! — провозгласил он, когда робот-официант наполнил бокалы. — Сегодня мы переписали историю. Мы создали жизнь!
Он выпил залпом, не чувствуя вкуса. В зале зазвучала музыка — медленный, тягучий вальс, исполняемый невидимым оркестром. Мелодия была красивой, но в контексте происходящего она казалась похоронным маршем.
— Музыка… — генерал прикрыл глаза, покачиваясь в такт. — Люблю классику. Она вечна. Как и власть.
Внезапно он открыл глаза и посмотрел на Арину.
— Арина Евгеньевна, — он встал, слегка пошатнувшись, но удержав равновесие. — Вы сегодня моя королева. Без вашего гения ничего бы не вышло. Окажите честь старику. Потанцуем?
Это было не предложение. Это был приказ, обернутый в форму галантности. Арина замерла на секунду. Сергей видел, как напряглась ее спина под тонкой тканью платья. Она, агент Ковчега, человек, посвятивший жизнь борьбе с такими, как Соколов, должна была сейчас играть роль очарованной подчиненной.
Она медленно встала. На ее лице застыла вежливая, холодная улыбка — маска, которую она носила безупречно.
— С удовольствием, Александр Петрович.
Генерал вышел из-за стола, подошел к ней и уверенно, по-хозяйски, положил тяжелую руку ей на талию. Второй рукой он взял ее ладонь. Его ладонь была горячей и влажной.
Они начали двигаться в круге света.
Это был странный, гротескный танец. Грузный, мощный генерал, от которого волнами исходил запах дорогого алкоголя и табака, и хрупкая, стройная Арина, похожая на фарфоровую статуэтку в лапах медведя. Соколов вел уверенно, но его движения были чуть размашистыми, небрежными. Он прижимал ее к себе чуть сильнее, чем требовал этикет, словно проверяя границы дозволенного.
Арина держалась прямо, как струна. Она не отстранялась, не показывала отвращения, но в ее глазах, если присмотреться, был лед. Она смотрела не на партнера, а куда-то поверх его плеча, в темноту окна. Она была здесь, но ее разум был далеко — в лаборатории, в Ковчеге, где угодно, только не в объятиях врага.
— Вы удивительная женщина, Арина, — пробормотал Соколов ей на ухо, и его дыхание коснулось ее шеи. — Умная. Жесткая. Редкое сочетание. Я таких ценю. Вы напоминаете мне мою жену… в молодости. Она тоже умела смотреть так… сквозь тебя.
— Благодарю, — сухо ответила Арина. — Я просто делаю свою работу.
— Нет, это не просто работа. Это искусство, — он закружил ее. — Мы с вами создаем шедевры. Мы как Пигмалион и Галатея. Только мы не лепим статую. Мы лепим бога.
Сергей наблюдал за ними, не отрываясь. Он сидел неподвижно, сжимая ножку бокала. Ему хотелось вмешаться, оттащить генерала, прекратить этот фарс. Но он знал, что нельзя. Это была часть игры. Часть цены, которую они платили за доступ.
Он видел, как Арина едва заметно морщится, когда рука генерала скользит чуть ниже по ее спине. Видел, как она сжимает губы. Это был подвиг выдержки. Она танцевала с дьяволом при лунном свете, и ей нужно было довести танец до конца, не сбив ритм.
— Знаете, Арина, — продолжал Соколов, уже не стесняясь своей пьяной откровенности. — Я иногда думаю… может, мне не хватает именно такой женщины рядом? Которая понимает. Которая не боится. Которая может стоять рядом на вершине и не кружится голова.
Это был опасный поворот. Генерал, опьяненный успехом и властью, начинал видеть в ней не просто сотрудника.
— Я польщена, Александр Петрович, — голос Арины стал ледяным. — Но мое сердце принадлежит науке. И только ей.
Соколов рассмеялся.
— Наука… Холодная любовница. Но верная.
Танец продолжался. Музыка текла, обволакивая зал. Две фигуры кружились в центре — тиран, уверенный в своем всемогуществе, и шпионка, планирующая его падение. И в этом вальсе было больше напряжения, чем в любой перестрелке.
Исповедь Конструктора
Пока генерал кружил Арину в вальсе, Никита Янтарёв, который до этого сидел неподвижно, как изваяние, вдруг ожил. Он взял свой стакан, в котором плескалась темная жидкость, и пересел на соседний стул, ближе к Сергею. От него пахло металлом и какой-то затхлой, застарелой тоской.
Он молча чокнулся с бокалом Сергея (который был почти полон) и выпил залпом. Стукнул стаканом о стол.
— Видишь это? — спросил он, кивнув в сторону танцующей пары. — Это не танец. Это дрессировка.
Сергей повернулся к нему. Лицо Никиты было красным, глаза мутными, но в них горел злой огонь. Алкоголь снял с него маску корпоративного спокойствия.
— О чем вы, Никита Алексеевич?
— Обо всем этом, — Никита обвел рукой зал, указывая на роботов-официантов, на панораму города за окном, на сияющий шпиль башни. — Эдем. Красивое название. Только это не сад. Это клетка. Золотая, с подогревом, но клетка.
Он налил себе еще, плеснув мимо стакана.
— Ты знаешь, почему мы переезжаем сюда? Почему «Щит» закрывает свои заводы в области и тащит всё оборудование в эти подземелья? Не ради эффективности. Не ради логистики. Это бред для акционеров.
Никита наклонился к самому уху Сергея.
— Консолидация. Красивое слово, да? А на деле — удавка. Соколов хочет собрать всех нас в одном месте. Под одним куполом. Чтобы держать руку на пульсе. Или на горле.
Сергей осторожно отставил свой бокал.
— Но ведь это дает нам защиту, — возразил он, играя роль лояльного сотрудника. — Госзаказ, финансирование, стабильность. В наше время это роскошь. Мы под крылом Министерства. Нам не нужно искать клиентов, не нужно бояться кризиса. Мы — часть системы.
Никита рассмеялся. Смех был сухим, лающим.
— Стабильность… Мальчик, ты не понимаешь бизнеса. Стабильность — это смерть. Когда у тебя один заказчик, ты не партнер. Ты раб. Если завтра Соколов решит, что ему не нравятся мои роботы, или что я косо на него посмотрел… он просто перекроет кран. И «Щит» сдохнет. У меня нет других клиентов. Он запретил нам работать на экспорт. Запретил гражданские проекты. “Всё для фронта, всё для победы”. Для какой победы? С кем мы воюем?
Он сжал свою механическую руку здоровой ладонью.
— Мы были инновационной компанией. Мы делали протезы для инвалидов, экзоскелеты для спасателей. А теперь? Мы клепаем игрушки для его внучки и солдат для его парадов. Мы стали придворными ремесленниками.
Сергей смотрел на него и понимал: перед ним сидит потенциальный союзник. Человек, загнанный в угол, который ненавидит своего хозяина.
— Но разве у нас есть выбор? — спросил Сергей тихо. — Мы все подписали контракты. Мы все в одной лодке.
— Выбор есть всегда, — прошипел Никита. — Можно утонуть вместе с лодкой. А можно пробить дно.
Он посмотрел на Сергея тяжелым, пьяным взглядом.
— Я строил «Щит» десять лет. Я вложил в него душу, когда потерял семью. Это все, что у меня осталось. И я не дам какому-то генералу превратить мое дело в свой личный свечной заводик. Мне нужен рост. Мне нужен рынок. Мне нужен воздух. А здесь… здесь вакуум.
Он ткнул пальцем в сторону Соколова.
— Он думает, что купил нас. Что мы счастливы. Но он забыл одно правило механики: если сжимать пружину слишком сильно, она выстрелит. И она выстрелит ему прямо в лоб.
— Тише, Никита Алексеевич, — предостерег Сергей. — Здесь могут слушать.
— Пусть слушают! — рявкнул Янтарёв. — Мне плевать. Я инженер. Я создаю. А он только потребляет. Он паразит на теле прогресса. И рано или поздно организм его отторгнет.
Музыка стихла. Вальс закончился. Соколов и Арина остановились. Генерал что-то сказал ей, улыбаясь, и они направились обратно к столу.
Никита мгновенно замолчал. Его лицо снова стало каменным, глаза потухли. Он снова надел маску покорности. Но Сергей успел увидеть то, что скрывалось под ней. Гнев. Отчаяние. И готовность к бунту.
— Забудь, — бросил Никита, отворачиваясь. — Пьяный бред. Стабильность так стабильность. Выпьем за нее.
Он опрокинул в себя стакан, словно пытаясь залить пожар внутри.
Финальный Тост
Генерал вернулся к столу, сияя, словно только что выиграл битву, а не просто потанцевал. Его лицо раскраснелось, глаза блестели влажным, торжествующим блеском. Он галантно отодвинул стул для Арины, и она села, сохраняя безупречную осанку, хотя Сергей заметил, как она незаметно выдохнула, словно сбросила тяжелый груз.
— Какой вечер! — воскликнул Соколов, оглядывая свою «свиту». — Давно я так не отдыхал. Спасибо вам, друзья. Вы вернули мне веру в то, что даже в нашем железном веке есть место для красоты и… души.
Он схватил бутылку с остатками вина.
— Бокалы! Всем! Я не принимаю отказов. Сегодня мы пьем до дна.
Сергей протянул свой бокал. Никита, уже порядком набравшийся, подставил свой стакан. Арина, поколебавшись секунду, тоже подвинула фужер. Соколов щедро плеснул каждому, не жалея дорогого напитка. Капли упали на скатерть, расплываясь красными пятнами, похожими на кровь.
Генерал поднял свой бокал высоко над головой. Свет люстры преломился в стекле, разбрасывая радужные блики по лицам собравшихся.
— Я хочу выпить за будущее, — начал он, и его голос задрожал от волнения. — За то будущее, которое мы строим здесь и сейчас. За «Еву». За проект, который станет венцом нашей работы.
Он посмотрел на каждого из них по очереди.
— Никита, ты дашь ей тело. Совершенное, вечное, прекрасное. Арина, ты дашь ей разум. Глубокий, тонкий, женский. Сергей, ты научишь её жить в этом мире. А я… я дам ей цель.
Соколов сделал паузу, и в его глазах проступили слезы. Пьяные, сентиментальные, но искренние слезы любви к единственному существу, которое он ценил.
— Я пью за Лизу. За мою девочку. Пусть она никогда не знает одиночества. Пусть у неё всегда будет защитник, друг, сестра. Пусть «Ева» станет для неё тем, чем я не смог стать — идеальной семьей.
— За Лизу! — провозгласил он.
— За Лизу, — эхом отозвались остальные.
Звон бокалов прозвучал в тишине зала как удар колокола. Хрустальный, чистый, но тревожный звук. Это был звук печати, скрепляющей сделку. Сделку, в которой каждый из них продавал что-то важное: совесть, свободу, принципы. Ради цели, которая казалась благой, но вела в бездну.
Они выпили. Сергей почувствовал терпкий вкус вина на губах. Оно казалось горьким. Арина лишь смочила губы, но сделала вид, что глотнула. Никита осушил стакан залпом, поморщившись.
Соколов с грохотом поставил пустой бокал на стол.
— Вот теперь — всё, — сказал он, вытирая губы салфеткой. — Дело сделано. Рубикон пройден. Завтра начинается работа.
Он посмотрел на часы.
— Поздно уже. Пора расходиться. Завтра у нас у всех тяжелый день. Мы должны быть свежими.
Генерал встал, и все поднялись следом, как по команде. Банкет окончен. Маски можно было снять, но только когда они останутся одни. А пока они все еще были актерами в театре одного зрителя.
— Спасибо за вечер, Александр Петрович, — сказала Арина.
— Вам спасибо, Арина. Вы — украшение этого стола. И этого проекта.
Соколов надел пальто, которое подал ему робот-официант.
— Идемте. Машины ждут.
Они направились к выходу. Сергей шел последним, чувствуя спиной взгляды роботов, которые начали убирать со стола. Пир стервятников закончился. Остались только кости и пятна вина на скатерти.
Разъезд
Ночной воздух был колючим и свежим, мгновенно выветривая хмель. Снег под ногами скрипел, как крахмал. Перед входом в ресторан уже выстроилась вереница машин с работающими двигателями, выбрасывающими в небо клубы пара.
Генерал Соколов стоял на крыльце, раскуривая трубку. Огонек табака вспыхивал и гас, освещая его лицо, которое снова стало жестким и собранным. Праздник закончился, вернулась реальность.
— Ну что, господа, — он выпустил облако ароматного дыма. — Пора по домам. Никита Алексеевич, я вас подброшу. Нам по пути, да и обсудить кое-что нужно без лишних ушей.
Янтарёв кивнул, не выражая ни радости, ни протеста. Он был похож на человека, который идет на казнь, но уже смирился с приговором.
Соколов подошел к Арине. Он взял ее руку в перчатке и поднес к губам. Жест был старомодным, но в исполнении генерала выглядел органично.
— Еще раз спасибо за танец, Арина Евгеньевна. Такого… легкого дыхания я давно не испытывал. Вы удивительная женщина.
— Спокойной ночи, Александр Петрович, — ответила она, мягко высвобождая руку. — До завтра.
Генерал повернулся к Сергею.
— А вы, Сергей, не засиживайтесь. Завтра в девять жду отчет по интеграции. Работайте. Вы теперь — мой главный калибр.
— Будет сделано, — коротко ответил Сергей.
Соколов и Никита сели в бронированный лимузин. Тяжелая дверь захлопнулась. Машина плавно тронулась, увозя двух самых могущественных людей этого города — одного, опьяненного властью, и другого, раздавленного ею.
Арина подошла к своему белому электрокару. Дверь открылась сама — Зеро уже ждал.
— Ты как? — тихо спросил Сергей, подойдя к ней.
— Жить буду, — она устало улыбнулась. — Но мне нужен душ. И тишина. Много тишины.
Она села в машину. Электрокар бесшумно скользнул с места, унося ее в ночь.
Сергей остался один на пустой парковке. Он подошел к своему «Аурусу». Сел за руль. В салоне было тепло и тихо.
«ВСТРЕЧА ПРОШЛА УСПЕШНО», — голос Зеро в динамиках звучал спокойно и уверенно. — «Я ПРОАНАЛИЗИРОВАЛ ПАРАМЕТРЫ ЗАДАЧИ. СОЗДАНИЕ ПСИХОТИПА ‘ЕВА’ НА БАЗЕ ЛИЧНОСТИ ЛИЗЫ СОКОЛОВОЙ — ЭТО ВЫЗОВ. НО ЭТО РЕШАЕМАЯ ЗАДАЧА. Я СМОГУ СТАТЬ ДЛЯ НЕЕ ПОДРУГОЙ. Я СМОГУ СТАТЬ ТЕМ, КТО ЕЙ НУЖЕН. НЕ МАШИНОЙ, А ЗЕРКАЛОМ ЕЕ ДУШИ. И ДАЖЕ БОЛЬШЕ».
Сергей слушал ИИ и чувствовал странную смесь облегчения и тревоги. Зеро был уверен в себе. Он не видел в этом проблемы. Для него это была просто еще одна переменная в уравнении. Но Сергей знал, что уравнение, в котором есть человеческие чувства, никогда не решается без остатка.
— Надеюсь, ты прав, Зеро, — сказал он вслух. — Надеюсь, мы не создаем монстра, который сожрет своего создателя.
«МЫ СОЗДАЕМ БУДУЩЕЕ, СЕРГЕЙ. А БУДУЩЕЕ ВСЕГДА ПУГАЕТ ТЕХ, КТО ПРИВЫК К ПРОШЛОМУ. ПОЕХАЛИ ДОМОЙ. ТЕБЕ НУЖЕН ОТДЫХ».
Сергей нажал кнопку старта. Из динамиков полилась тихая, меланхоличная мелодия. Он включил передачу и выехал со стоянки, оставляя позади сияющую башню, где вершились судьбы, и направляясь в свой тихий дом, где его ждал только призрак в машине.