Завещание огласили через месяц после похорон. Нотариус читал бумаги ровным голосом, без выражения, и Галя слушала, держа руки на коленях.
Брату Виктору — двухкомнатная квартира в центре города, улица Ленина, третий этаж. Гале — дом в деревне Сосновке, двадцать семь километров от города, с участком шесть соток.
Галя не переспросила. Просто кивнула, расписалась, где показали, и вышла на улицу.
На крыльце нотариальной конторы стояла тётя Рая — сестра отца, маленькая, круглая, в чёрном платке, который она не снимала уже третью неделю.
— Ну вот, — сказала тётя Рая тоном человека, который давно всё знал. — Отец правильно рассудил. Виктору семья, ипотека, дети будут. А тебе деревня в самый раз, воздух свежий.
Галя посмотрела на неё.
— Я поняла, тётя Рая.
— Ты не обижайся. Он мужик, ему нужнее. Так всегда было.
— Я не обижаюсь, — сказала Галя.
Она и правда пока не понимала, что чувствует. Внутри было пусто, как бывает, когда долго ждёшь чего-то неприятного и оно наконец случается.
Виктор подошёл сам — неловко, руки в карманах.
— Галь, ты как?
— Нормально.
— Я не знал, что он так напишет. Честно.
— Верю.
— Может, договоримся как-нибудь. Потом.
— Потом поговорим, — сказала Галя и пошла к машине.
Она не плакала ни в тот день, ни на следующий. Работала — она преподавала в колледже, черчение и техническое рисование, группы были большие и шумные, и за ними некогда было думать о своём. Вечером приходила домой, в съёмную однушку на окраине, варила ужин, смотрела в окно на соседний серый дом.
Дом в Сосновке она видела один раз — лет в десять, когда отец возил их с братом к деду на лето. Помнила запах смолы и что крыльцо скрипело на второй ступеньке.
Подруга Лариса позвонила вечером.
— Ну как всё прошло?
— Нормально. Виктору квартира, мне деревня.
— Подожди. Какая деревня?
— Дедов дом в Сосновке.
Лариса помолчала секунду.
— Галя, он в своём уме был?
— Он всё правильно рассчитал, я думаю. Виктор женат, двое детей, скоро третий. А я одна, мне воздух полезен.
— Это тётя Рая сказала?
— Слово в слово.
— Господи. — Лариса помолчала. — И что ты будешь делать?
— Поеду смотреть для начала. Надо понять, что там вообще есть.
В субботу утром она взяла машину и поехала в Сосновку. Дорога заняла сорок минут — по трассе до поворота, потом ещё десять по грунтовке, которая после дождей была разбита основательно.
Дом стоял в конце деревенской улицы, за старыми берёзами. Деревянный, крашеный когда-то в голубой, теперь выцветший до серовато-синего. Ставни закрыты. Калитка не заперта — просто примотана проволокой.
Галя прошла по двору. Трава выросла по колено. Крыльцо скрипело — она сразу вспомнила эту вторую ступеньку. Замок открылся со второй попытки.
Внутри было темно и пахло старым деревом и немного — затхлостью. Она открыла ставни в первой комнате, потом во второй. Свет упал на широкие половицы, печь с изразцами, стол у окна. На подоконнике стоял горшок с засохшим цветком.
Галя обошла дом медленно. Кухня, две комнаты, маленький чулан. Потолки низкие, но крепкие. Печь, судя по виду, рабочая. Колодец во дворе, огород за домом — заросший, но земля хорошая, чёрная.
Она вышла на крыльцо и села на ступеньку — не на вторую, на третью, которая не скрипела. Смотрела на берёзы. Было тихо, только где-то далеко тарахтел трактор.
— Вы новая хозяйка? — спросили сзади.
Она обернулась. У калитки стояла пожилая женщина с ведром — соседка, судя по всему.
— Да. Галина. Это был дом моего деда, потом отца.
— Я знаю. Михаила Петровича дочь. — Женщина кивнула. — Зинаида Ивановна я, с того двора. Михаила Петровича помню хорошо, светлая память.
— Вы знаете, дом в каком состоянии?
— В нормальном. Отец твой приезжал иногда, смотрел. Крышу перекрыл лет пять назад, печь чистил. Брошенный, но не развалина.
— Это хорошо.
Зинаида Ивановна поставила ведро, подошла ближе.
— Жить будешь или продашь?
— Пока не решила.
— Тут продают редко. Тихо у нас, воздух, река в трёх километрах. Дачники берут, но редко. — Она помолчала. — Если помощь нужна по хозяйству — у меня племянник, он тут рядом живёт, всё умеет. Недорого берёт.
— Спасибо, я запомню.
Галя уехала домой под вечер. Сидела за рулём и думала — не о несправедливости, не о брате с квартирой, а о печи с изразцами и о том, что половицы были широкие, из настоящего дерева, и под ногами не играли.
Через несколько дней позвонил Виктор.
— Галь, я хочу поговорить.
— Говори.
— Ты в деревню ездила?
— Ездила.
— Ну и как там?
— Дом нормальный.
Виктор помолчал.
— Я к нотариусу ходил. Спрашивал, можно ли долю перераспределить. Он сказал — только если ты согласишься, добровольно. Через суд мне ничего не отсудить, завещание чистое.
— Я знаю.
— Галь, это несправедливо. Я понимаю.
— Витя, ты хочешь мне половину квартиры отдать?
— Я... нет. То есть, финансово сейчас не могу. У меня ипотека, Света с животом, мне надо...
— Я понимаю.
— Но я хочу, чтобы ты знала — я не просил его так делать. И я согласен с тобой договориться. Потом, когда встану на ноги.
— Хорошо, Витя.
— Ты не злишься?
— Нет.
Она и правда не злилась на брата. Он был удобным человеком — мягким, немного слабохарактерным, всегда плывущим по течению. Это отец так решил, отец всю жизнь считал, что сын важнее дочери, просто никогда вслух этого не говорил — берёг отношения.
Тётя Рая позвонила сама — недели через две.
— Галина, я слышала, ты в Сосновку ездила.
— Ездила.
— Ну и как? Приглядная деревенька, правда? Воздух, тишина.
— Тётя Рая, — перебила Галя, — вы хотели что-то конкретное спросить?
Тётя Рая чуть смешалась.
— Я просто... Виктор переживает, что ты обиделась.
— Я не обиделась.
— Ну и правильно. Отец правильно рассудил. Мужику квартира нужнее, ты же понимаешь. Тебе одной много ли надо.
Галя держала телефон и смотрела в окно. Во дворе соседского дома женщина развешивала бельё — неторопливо, привычно.
— Тётя Рая, — сказала она, — а вам самой кто квартиру оставил? Дядя Гриша или родители?
Тётя Рая запнулась.
— Ну, родители. Поровну с братом, по закону.
— Поровну, — повторила Галя. — Понятно.
Пауза.
— Ты это к чему?
— Ни к чему. Просто интересно.
Тётя Рая попрощалась скомканно и повесила трубку.
Лариса, которой Галя рассказала этот разговор, засмеялась.
— Хорошо ответила.
— Не хотела грубить. Само вышло.
— Это не грубость, это точность. — Лариса помолчала. — Галь, а ты правда не злишься? На отца?
Галя подумала.
— Злюсь. Но по-другому. Не потому что дом хуже квартиры. А потому что он всю жизнь так — как будто я второй сорт. Не говорил, не объяснял, просто так жил. И в конце — то же самое, только на бумаге.
— Это больно.
— Больно. Но он уже умер. И злиться на мёртвых — утомительно.
В следующую субботу Галя снова поехала в Сосновку. На этот раз взяла с собой резиновые сапоги, перчатки и мусорные мешки. Открыла дом, распахнула все окна. Начала с чулана.
Зинаида Ивановна заглянула через забор часа через два.
— Убираешься?
— Да.
— Я племянника пришлю, он дрова поколет. У тебя там поленница с прошлого года, подгнивает снизу.
— Буду благодарна.
Племянник оказался мужчиной лет сорока, немногословным, с большими руками. Звали его Степан. Он осмотрел поленницу, покачал головой, потом осмотрел крышу, потом слазил в подпол.
— Подпол сырой, — сказал он. — Надо вентиляцию смотреть. Но в целом дом крепкий, стоять будет.
— Что нужно сделать в первую очередь?
— Подпол, окна — там два стекла треснутые, и крыльцо перебрать. Вторая ступенька совсем.
— Я знаю про вторую ступеньку, — сказала Галя.
Степан посмотрел на неё — коротко, без лишнего.
— Неделю работы. Материал за ваш счёт, работа — договоримся.
— Договорились.
Она приезжала теперь каждые выходные. Степан работал — немного, методично, без суеты. Зинаида Ивановна приносила пироги и рассказывала про деревню — кто живёт, кто уехал, где хорошая земля, где затапливает по весне.
Однажды приехала Лариса — посмотреть.
Они сидели на крыльце — уже починенном, с новыми досками — и пили чай из термоса. Смотрели на берёзы.
— Слушай, — сказала Лариса, — тут хорошо.
— Да.
— Нет, я серьёзно. Тихо, воздух — как тётя Рая и говорила.
Галя засмеялась.
— Тётя Рая хотела меня обидеть. А получилось — правду сказала.
— Ты будешь здесь жить?
— На лето — точно. Колледж далеко, но я могу на машине. Сорок минут не страшно.
— А зимой?
— Посмотрю. Может, зимой в городе, а здесь — огород, выходные. Пока разберусь.
Лариса держала кружку и смотрела на заросший участок — Галя уже начала его расчищать, в дальнем углу были видны кусты смородины.
— Виктор звонил?
— На прошлой неделе. Говорит, Света родила, девочка.
— И как ты?
— Поздравила. Девочка ни при чём.
— Это верно.
Они помолчали.
— Знаешь что, — сказала Лариса, — отец думал, что даёт тебе меньше. А может, вышло наоборот.
Галя не ответила. Смотрела на берёзы, на то, как ветер идёт по траве длинной волной. За огородом начинался лес, и оттуда тянуло сыростью и хвоей.
Виктор приехал в начале июня — сам, без предупреждения. Галя как раз окапывала смородину. Услышала машину, выпрямилась.
Он вышел, огляделся.
— Ничего себе, — сказал он.
— Здравствуй.
— Привет. — Он шёл по двору медленно, смотрел по сторонам. — Ты тут прибралась.
— Немного.
— Окна поменяла?
— Два стекла вставила. Крыльцо переделала.
— Сама?
— Человек помог. Местный.
Виктор остановился у крыльца, потрогал перила.
— Крепко.
— Степан хорошо работает.
Они прошли в дом. Галя поставила чайник. Виктор ходил по комнатам, смотрел — с каким-то выражением, которое она не сразу разобрала. Потом поняла: он не ожидал, что здесь будет так.
— Печь рабочая? — спросил он из второй комнаты.
— Да. Я её уже топила.
— Электричество есть?
— Есть. Воду вот думаю провести, пока из колодца.
Он вернулся на кухню, сел.
— Галь, я скажу честно. Я думал, что тебе досталась развалина. Что ты обозлишься, продашь за копейки и всё.
— Я поняла.
— А тут... — он помолчал, — тут нормально. Место хорошее.
— Место хорошее, — согласилась она.
— Мне жаль, что так вышло. С завещанием.
— Витя, ты мне это уже говорил.
— Я повторяю, потому что правда жалею.
Галя поставила перед ним кружку.
— Ты сказал тёте Рае, что я обиделась?
— Нет. Это она сама придумала, ей лишь бы поговорить.
— Она позвонила, говорила, что отец правильно рассудил. Мужику нужнее.
Виктор поморщился.
— Она всегда так. Прости её, она старая.
— Я не держу зла. Просто интересно устроено: сама получила квартиру поровну с братом, а мне объясняет, что мужикам нужнее.
Виктор ничего не ответил. Пил чай, смотрел в окно.
— Как девочка? — спросила Галя.
Его лицо сразу стало другим.
— Хорошая. Катькой назвали. — Он достал телефон, показал фото.
Галя смотрела на маленькое сморщенное лицо с закрытыми глазами.
— Хорошая, — сказала она.
— Галь, я хочу, чтобы она тебя знала. Ты её тётка.
— Я знаю.
— Ты не против, если мы иногда приедем сюда? Летом. Катьке деревня полезна будет.
Галя посмотрела на брата — на его немного виноватое лицо, на руки, которые он держал вокруг кружки.
— Приезжайте, — сказала она.
Он уехал к обеду. Галя вернулась в огород, взяла лопату. Работала до вечера — методично, без спешки. Земля была мягкая, хорошо поддавалась.
Когда стемнело, она затопила печь — просто так, не потому что было холодно, а потому что нравился этот звук и этот запах. Сидела на лавке у печи и смотрела на огонь через приоткрытую дверцу.
Отец оставил ей деревню, думая, что даёт меньше. Может, он и сам так думал до конца.
Галя этого уже никогда не узнает.
Но она сидела у печи в доме, который теперь был её, и за окном шумели берёзы, и где-то в темноте тихо стрекотали кузнечики, и в этом было что-то такое, для чего она не сразу нашла слово.
Потом нашла.
Покой.