Смена начинается в восемь утра и заканчивается в восемь утра следующего дня. Двадцать четыре часа. Кто не работал на скорой, тот думает, что это невозможно. Кто работал, знает, что возможно, просто потом два дня ходишь как варёный.
Меня зовут Костя. Мне тридцать шесть. Фельдшером работаю одиннадцать лет. Станция у нас в Балашихе, зона обслуживания - сто двадцать тысяч человек. Бригад не хватает, как везде. Поэтому и сутки, поэтому и без обеда, поэтому и в машине ешь, если повезёт.
Напарница у меня Света. Ей двадцать восемь, пришла четыре года назад после медколледжа. Первый год плакала после каждого трупа. Сейчас не плачет. Не потому что привыкла, а потому что слёзы кончились, наверное. Хотя нет, неправда. Просто научилась откладывать на потом. Мы все так делаем.
Водитель - Серёга. Пятьдесят три года, бывший дальнобойщик, тихий мужик. Водит так, что я ни разу не схватился за поручень, даже когда с мигалкой по встречке. Золотой человек. Мы ему это никогда не говорим, конечно.
Первый вызов в 8:17. Даже переодеться толком не успели. Диспетчер говорит: мужчина, сорок один год, боль в груди, холодный пот. Категория - экстренный.
Едем. Серёга включает мигалку. Февраль, дороги скользкие, но Серёга есть Серёга.
Адрес - панельная девятиэтажка, третий подъезд, шестой этаж. Лифт, конечно, не работает. У меня укладка - двенадцать кило, у Светы - кардиограф и сумка с расходниками. Бежим наверх.
Открывает жена, молодая, лицо белое. «Скорее, пожалуйста, скорее.» Голос ровный, но руки трясутся. Дети стоят в коридоре - мальчик и девочка, может, пять и семь лет. Смотрят молча.
Мужик лежит на диване. Крупный, лицо серое, потный. Рубашка расстёгнута. Держится за грудь слева.
«Когда началось?» - спрашиваю, уже доставая тонометр.
«Минут двадцать назад. Встал утром, пошёл на кухню, и вдруг... как сдавило.»
«Куда отдаёт?»
«В руку левую. И в челюсть.»
Классика. Давление 90 на 60 - низкое. Пульс 110, слабый. Света уже пишет кардиограмму.
Снимаю ленту, смотрю. Подъём ST во втором, третьем, aVF. Нижний инфаркт. Обширный.
Я не паникую. Одиннадцать лет назад паниковал бы, а сейчас просто делаю. Аспирин под язык. Гепарин в вену. Нитроглицерин - нет, давление низкое, нельзя. Морфин - полдозы, чтобы снять боль и разгрузить сердце.
«Что с ним?» - жена стоит в дверях.
«Похоже на инфаркт. Нужно в больницу, срочно. Вещи ему соберите: паспорт, полис, тапочки.»
Она кивает. Не плачет. Хорошо. Когда плачут, начинают путаться и ронять вещи, а время дорого.
Мужика на носилки. Шестой этаж, лифт не работает. Мы со Светой и Серёга несём его вниз. Сто десять килограммов мужика плюс носилки. На третьем этаже у меня темнеет в глазах, но я не останавливаюсь. Нельзя. У него каждая минута - это кусок сердечной мышцы.
В машине подключаю монитор. Ритм пока держится. Света ставит капельницу. Серёга гонит в областной кардиоцентр, до него двадцать пять минут.
Звоню в приёмное: «Везём острый инфаркт, мужчина сорок один год, давление 90 на 60, ST-элевация нижняя стенка. Время от начала боли - около сорока минут. Готовьте рентген-операционную.»
«Принято, ждём.»
В кардиоцентре мужика забирают сразу. На каталку, и в операционную - ставить стент. Я сдаю карту вызова дежурному врачу, и мы уезжаем.
Света молчит. Потом говорит: «Успели, как думаешь?»
«Думаю, да. Сорок минут от начала - это хорошо. Час-полтора - предел. Успели.»
Она кивает. Мы не радуемся. Радоваться будем, если он выживет, а пока - просто сделали свою работу. И следующий вызов уже висит на планшете.
9:40. Бабушка, семьдесят восемь лет, «плохо с сердцем». Категория - неотложный.
Приезжаем. Частный дом на окраине. Забор покосился, во дворе собака на цепи, не злая - лежит и смотрит.
Бабушка сидит на кухне и пьёт чай. Румяная, бодрая. Давление 150 на 90 - ну, для семидесяти восьми лет это почти норма. Кардиограмма - без острых изменений. Жалобы: «Сердце колотится и тревожно».
Начинаю расспрашивать. Выясняется, что сердце колотится после того, как она посмотрела программу про мошенников по телевизору и теперь боится, что ей позвонят и обманут.
«Валентина Петровна, сердце у вас в порядке. Давление чуть повышено, но для вашего возраста это нормально. Таблетки свои пьёте?»
«Пью, милый, пью. Утром белую и розовую. Вечером жёлтую.»
«Правильно. Телевизор смотрите поменьше, особенно эти программы. Нервничаете от них только.»
«Дак а чего смотреть-то? Сериалы одни, про бандитов.»
«Книжки читайте.»
«Глаза плохие, сынок.»
Я выписываю ей на бумажке рекомендации, хотя знаю, что она их потеряет. Света меряет сахар - 6,2, нормально. Собираемся уходить.
«Мальчики, может, чаю? У меня пирожки с капустой.»
Пирожки пахнут так, что Серёга из машины, наверное, учуял. Но нельзя. На планшете уже следующий вызов.
«Спасибо, Валентина Петровна. Нам пора.»
«Ну, с богом.»
Выходим. Света говорит тихо: «Одинокая, наверное. Поговорить не с кем, вот и вызывает.»
Я знаю. Таких вызовов у нас процентов тридцать. Одинокие старики, которым не скорая нужна, а человек, который посидит рядом и скажет, что всё хорошо. Но я не участковый терапевт и не социальный работник. Я фельдшер скорой. Пока я чай пью с бабушкой, где-то у кого-то реальный инфаркт. Или ребёнок задыхается. Или авария.
Так себя и уговариваю каждый раз. Потому что уезжать от одиноких стариков - паршиво.
Дальше до обеда - два вызова. Женщина с приступом астмы, купировали на месте, ингалятор плюс преднизолон. И подросток, который упал с велосипеда - в феврале, на льду, умник - и сломал запястье. Типичный луч в типичном месте. Обезболили, наложили шину, отвезли в травмпункт.
Обедаем в машине. У Серёги бутерброды с колбасой, у Светы контейнер с гречкой и куриной котлетой, у меня лапша быстрого приготовления и яблоко. Света каждый раз смотрит на мою лапшу с выражением медработника, который видит, как коллега себя убивает.
«Костя, тебе тридцать шесть. Язва будет.»
«Уже есть.»
«Вот именно.»
Доедаю лапшу. Яблоко оставляю на потом.
В три часа дня - вызов, от которого я не могу отойти до сих пор. Хотя прошло уже два месяца.
Ребёнок, четыре года, судороги. Категория - экстренный.
Серёга гонит. Я в голове прокручиваю протокол: диазепам, доза по весу, обеспечить проходимость дыхательных путей, не дать прикусить язык - хотя нет, это миф, не надо ничего совать в рот, надо повернуть на бок и ждать. Но четыре года. Четыре года - это всегда страшно.
Квартира на втором этаже. Дверь открыта. В коридоре стоит мужчина, молодой, наверное, лет тридцати. Босой, в домашних штанах и футболке. Лицо такого цвета, какого я раньше не видел. Не белое и не серое, а какое-то прозрачное.
«Где ребёнок?»
«В комнате. Она... она перестала. Дёргаться перестала.»
Захожу. Девочка лежит на ковре, на боку. Маленькая, в пижаме с зайчиками. Не шевелится. Глаза закрыты.
Я сел на колени рядом. Первое - дыхание. Дышит. Грудная клетка поднимается. Слава богу. Пульс - есть, частый, но ритмичный. Зрачки - реагируют на свет. Кожа горячая.
Термометр: 39,8.
«Давно температура?»
«Со вчерашнего вечера. Сбивали нурофеном. Ночью вроде спала. А сейчас опять полезла, и она начала... начала трястись вся.»
Фебрильные судороги. Это когда мозг ребёнка не справляется с резким подъёмом температуры. В большинстве случаев не опасно. В большинстве.
Я осматриваю девочку. Менингеальных знаков нет. Ригидности затылочных мышц нет. Сыпи нет. Похоже на обычные фебрильные судороги на фоне ОРВИ.
Девочка открывает глаза. Смотрит на меня. Губы дрожат. И вдруг говорит тихо, хрипло: «Дядя, а я умру?»
У меня внутри что-то сжимается. Каждый раз, когда дети такое спрашивают, сжимается. И каждый раз я отвечаю одинаково.
«Нет. Не умрёшь. Ты просто заболела, и мы тебя сейчас полечим.»
«Обещаешь?»
«Обещаю.»
Не надо обещать. Нас в колледже учили - не обещайте. Я обещаю каждый раз.
Света ставит литичку - анальгин с димедролом, внутримышечно. Девочка плачет, но тихо, без крика. Терпеливая. Ненавижу, когда дети терпеливые. Дети должны орать.
Через пятнадцать минут температура 38,4. Судороги не повторяются. Девочка сидит на руках у отца, прижалась к нему, смотрит на нас исподлобья.
«В больницу надо, - говорю. - После судорог обязательно. На обследование, хотя бы на сутки.»
Отец кивает. Он всё ещё прозрачный, но уже не такой. Собирает вещи. Достаёт из шкафа маленький рюкзачок с единорогом на кармане, складывает туда пижаму, трусики, носки. Руки дрожат.
Света помогает ему. Я несу девочку вниз. Она лёгкая, как ничего. Обхватила меня за шею и молчит.
В машине она засыпает. Я сижу рядом и слежу за монитором. Всё стабильно.
В приёмном покое детской больницы отдаю ребёнка педиатру. Девочка просыпается, когда я отдаю её.
«Дядя, ты уходишь?»
«Мне надо ехать. Другие детки тоже болеют.»
Она смотрит на меня серьёзно, потом кивает.
Отец жмёт мне руку. «Спасибо. Я думал... когда она на полу... я думал, всё.»
«Всё хорошо. Педиатр посмотрит, обследует. Скорее всего, обычные фебрильные судороги. Дети перерастают.»
Выходим. Садимся в машину. Серёга молча протягивает мне термос с кофе. Я пью. Руки не дрожат. Они дрожат потом, дома, когда всё заканчивается.
С пяти до девяти вечера - поток. Скользкие дороги делают своё дело. Две аварии. На первой - мужик на жигулях влетел в столб. Ушиб грудной клетки, подозрение на пневмоторакс. На второй - женщина на кроссовере не справилась с управлением на повороте. Лёгкое сотрясение, ссадины, истерика. Муж приехал на такси и орал на нас, что мы долго ехали. Мы ехали одиннадцать минут. Я ему это сказал. Он продолжил орать. Я перестал его слушать и занимался женщиной.
Потом - бабушка с инсультом. Левая сторона не двигается, речь нарушена. Тромболизис нам не положен, это в больнице делают, мы только довозим. Но тут каждая минута - это нейроны. Серёга гонит так, что я первый раз за смену хватаюсь за поручень.
Успели. Невролог в приёмном сказал, что окно ещё есть.
К десяти вечера я перестаю чувствовать ноги. Не фигурально. Реально перестаю. Сажусь в машине и понимаю, что ступни гудят так, будто по ним проехал каток.
Света спит на откидном сидении. Серёга пьёт чай и слушает радио, тихо, чтобы её не разбудить. Я жую яблоко, которое оставил с обеда.
«Костя, - говорит Серёга, не оборачиваясь. - Ты бы поспал. Я разбужу, если что.»
«Сейчас. Пять минут.»
Я всегда говорю «пять минут» и сижу ещё двадцать. Не потому что не хочу спать. Хочу. Просто не могу сразу выключиться. В голове крутится: девочка в пижаме с зайчиками, мужик с инфарктом, бабушка с пирожками, инсульт. Каждый вызов оставляет след. Не большой, но заметный. За одиннадцать лет этих следов столько, что я иногда думаю - а что от меня самого осталось-то?
Но это я так, устал просто. Высплюсь и пройдёт.
Закрываю глаза. Планшет молчит. Может, повезёт, и часа два удастся подремать.
Не повезло. В 00:47 - вызов. Мужчина, тридцать четыре года, «без сознания, не дышит». Категория - экстренный. Реанимация.
Я просыпаюсь мгновенно. Это навык - спать неглубоко, вставать за секунду. Света тоже уже на ногах. Серёга заводит двигатель.
Адрес - новостройка на краю города. Ехать семь минут.
В голове - протокол. Непрямой массаж сердца, дефибрилляция, адреналин, интубация. Тридцать компрессий, два вдоха. Менять каждые две минуты, чтобы не уставать.
Тридцать четыре года. Мой ровесник почти.
Поднимаемся. Пятый этаж, лифт работает. Открывает девушка, лет двадцати пяти. Жена, наверное. Или подруга. Она говорит быстро, сбивчиво: «Он лёг спать и всё было нормально, а я проснулась, а он хрипит, а потом перестал, и я...»
Захожу в спальню. Мужчина лежит на кровати, на спине. Не дышит. Синий.
Стягиваю его на пол. На кровати реанимировать нельзя, нужна твёрдая поверхность. Света готовит дефибриллятор. Я начинаю компрессии.
Раз-два-три-четыре-пять... Считаю вслух. Локти прямые, давлю всем весом. Грудная клетка продавливается на пять-шесть сантиметров. Рёбра хрустят. Всегда хрустят. К этому невозможно привыкнуть, но я привык.
Тридцать компрессий. Два вдоха мешком Амбу. Света клеит электроды.
Дефибриллятор анализирует ритм. «Рекомендован разряд.» Фибрилляция желудочков. Это хорошо. Не в том смысле, что хорошо, а в том смысле, что шансы есть.
«Разряд. Все отошли.»
Бью. Тело дёргается. Смотрю на монитор. Фибрилляция.
Снова компрессии. Адреналин в вену. Ещё тридцать компрессий. Ещё два вдоха.
«Разряд.»
Бью. Фибрилляция.
Девушка стоит в дверях. Не кричит, не падает в обморок. Стоит и смотрит. Я не могу сейчас ей ничего объяснять.
Третий цикл. Компрессии. Амиодарон в вену. Разряд.
На мониторе - синусовый ритм.
Я продолжаю компрессии ещё десять секунд, потом останавливаюсь. Смотрю на монитор. Ритм держится. Проверяю пульс на сонной. Есть. Слабый, но есть.
«Света, мешок, дыши за него.»
Света дышит. Я интубирую - ввожу трубку в трахею, подключаю к мешку. Зрачки - широкие, но на свет реагируют. Вяло, но реагируют.
Мужчина не приходит в сознание. Но он дышит. Сердце бьётся. Мозг - не знаю. Это потом, в реанимации, покажет время.
Грузим на носилки. Девушка хватает сумку, куртку, бежит за нами. В машине я объясняю ей: «Сердце запустили. Сейчас он в тяжёлом состоянии. Едем в реанимацию. Там разберутся с причиной.»
«Он выживет?»
Не обещаю. Не могу.
«Делаем всё, что можем.»
Серёга гонит. Я слежу за монитором. Ритм держится. Давление 80 на 50, но дофамин капает, и оно потихоньку ползёт вверх.
Сдаём в реанимацию. Врач - молодая, толковая, я её знаю. Она принимает пациента, задаёт мне вопросы коротко, по делу. Я отвечаю. Время остановки - неизвестно, скорее всего пять-десять минут. Время реанимации - одиннадцать минут. Три разряда. Адреналин, амиодарон.
Выходим.
Света садится на ступеньку приёмного покоя. Февраль, холодно, но ей всё равно.
«Как думаешь?» - спрашивает.
Я сажусь рядом.
«Не знаю. Молодой. Фибрилляция. Может, кардиомиопатия какая-нибудь, может, аритмия врождённая. Запустили быстро, это плюс. Но сколько мозг без кислорода был - непонятно.»
«Девушка его... Она так смотрела.»
«Я знаю.»
Сидим. Минуту, не больше. Потом встаём и идём в машину.
На планшете новый вызов.
С трёх до шести утра - ещё два вызова. Пьяный мужик порезал руку, когда открывал консервную банку. Ничего серьёзного, но крови натекло - кухня как в фильме ужасов. Перевязали, посоветовали в травмпункт утром.
И женщина сорока пяти лет с почечной коликой. Это больно адски, я знаю, у меня у самого камни были. Обезболили, порекомендовали вызвать утром участкового.
В семь утра я сижу на подстанции и пишу карты вызовов. Их за смену набралось двенадцать. Каждую надо заполнить: жалобы, анамнез, объективно, диагноз, терапия, результат. У меня почерк к утру такой, что сам не разберу. Но заполняю.
Света спит на кушетке в комнате отдыха. Серёга ушёл курить.
Я дописываю последнюю карту - ту, с реанимацией. Перечитываю. Всё сухо, по протоколу. «Клиническая смерть. СЛР по протоколу. Восстановление сердечной деятельности на 11-й минуте.» Ни слова про то, как хрустели рёбра. Ни слова про девушку в дверях. Ни слова про то, что мне тридцать шесть, а ему тридцать четыре, и это могло быть наоборот.
Приходит сменщик - Паша, тоже фельдшер. Мы с ним коротко: вот ключи, вот укладка, кислород проверь, в третьем ящике заканчивается адреналин, скажи старшей, чтобы выписала.
«Как смена?»
«Нормально. Двенадцать вызовов. Один инфаркт, одна реанимация.»
«Запустили?»
«Запустили.»
«Красавцы.»
Всё. Никаких обниманий и торжественных речей. Запустили, значит запустили. Пашина смена начинается, моя закончилась.
Выхожу на улицу. Восемь утра, февраль, ещё темно. Мороз. Я стою на крыльце подстанции и просто дышу. Минуту. Две. Воздух холодный и чистый. Лёгкие горят. Я чувствую, как всё, что накопилось за двадцать четыре часа, медленно оседает куда-то внутрь. Не уходит - оседает. Это разные вещи.
Достаю телефон. Три пропущенных от мамы, одно сообщение от бывшей жены про то, что дочка получила пятёрку по математике, и уведомление из банка, что списали за коммуналку.
Звоню маме: «Мам, привет. Да, живой. Смена нормальная. Приеду в субботу. Нет, ничего не надо. Ну ладно, пирог захвати. С яблоками. Всё, целую.»
Сажусь в машину. Руки дрожат. Вот теперь дрожат. Каждый раз так - на смене держусь, а после начинается.
Еду домой. Квартира однушка, на пятом этаже, без лифта. Ирония: я каждый день таскаю носилки по чужим лестницам, а потом иду пешком по своей.
Захожу. Снимаю ботинки. Куртку вешаю на крючок. Форму - в стиралку. Душ - горячий, долго, пока вода не кончится.
Потом ложусь. Закрываю глаза.
Перед глазами - девочка в пижаме с зайчиками: «Дядя, а я умру?» Мужик с инфарктом, серый, потный. Девушка в дверях, которая смотрела, как я ломаю рёбра её мужу, чтобы его спасти. Бабушка с пирожками, которой просто одиноко.
Засыпаю.