История начала XX века в России обычно пишется крупными мазками. Мы привыкли видеть на картине прошлого величественные и страшные силуэты: бронепоезда, режущие снежную мглу, кавалерийские лавы, геополитические сдвиги, падение империй и рождение новых государств. Однако за фасадом этой грандиозной исторической драмы скрывалась совершенно иная, приземлённая, но от того не менее ожесточённая битва. Это была битва за калории, за полено дров, за кусок мыла и за физическое существование. В период с 1917 по 1921 год городское население бывшей Российской империи оказалось в ситуации, когда привычная цивилизация просто отключилась, оставив людей один на один с базовыми биологическими потребностями в декорациях остывающих мегаполисов.
Чтобы понять масштаб произошедшего, достаточно взглянуть на сухую демографическую статистику. К 1920 году население Петрограда сократилось почти в три раза, упав с двух с половиной миллионов до семисот с небольшим тысяч человек. Москва потеряла половину своих жителей. Города теряли население с эффективностью, которой позавидовала бы любая средневековая осада. Люди не просто меняли место жительства, спасаясь от политических катаклизмов в провинции. Огромная часть горожан перешла в иное агрегатное состояние, не выдержав столкновения с новой экономической реальностью, где деньги превратились в цветную бумагу, а еда стала величайшей драгоценностью.
Бумажная метель и агония рубля
Крушение городской жизни началось с вещи, казалось бы, нематериальной — с коллапса финансовой системы. Город — это сложный механизм, который живёт за счёт обмена своих услуг и промышленных товаров на продовольствие из деревни. Исконным кровеносным руслом этого обмена были деньги. Но уже к концу 1917 года печатные станки начали работать с такой скоростью, что деньги стали стремительно терять свой физический смысл.
Знаменитые «керенки», выпускавшиеся Временным правительством целыми листами, которые горожане отрезали ножницами, стали лишь первой ласточкой гиперинфляции. Пришедшие им на смену советские расчётные знаки, или «совзнаки», продолжили это свободное падение в финансовую бездну. К 1920 году цены на базовые продукты выросли в десятки тысяч раз по сравнению с довоенным уровнем. Коробка спичек могла стоить миллионы. Деньги потеряли свою главную функцию — они перестали быть средством накопления и мерилом стоимости. Горожанин, получивший зарплату, должен был потратить её немедленно, в тот же день, потому что к утру следующего дня на эти бумажки нельзя было купить даже трамвайный билет, если бы трамваи, конечно, ходили.
Ситуация доходила до абсурда, свойственного эпохам великих потрясений. Известный социолог Питирим Сорокин, живший в те годы в Петрограде, вспоминал, как однажды получил гонорар за книгу, которого хватило ровно на то, чтобы купить жене пару яблок. Рабочие на заводах получали зарплату ассигнациями, которые в лучшем случае годились для растопки печей или оклейки стен вместо обоев.
В условиях, когда государственная валюта превратилась в макулатуру, экономика стремительно откатилась в Средневековье, к натуральному обмену. Возникла сложнейшая логистика бартера. Горожане выносили на стихийные рынки, самым известным из которых стала Сухаревка в Москве, всё, что имело хоть какую-то потребительскую ценность. В обмен на пуд муки или десяток яиц уходили хрустальные сервизы, серебряные ложки, фамильные драгоценности, дорогие ткани, персидские ковры и антикварные книги.
Квартиры бывшей аристократии и интеллигенции методично пустели, превращаясь в источник конвертируемой валюты. Когда заканчивались предметы роскоши, в ход шли пальто, сапоги, инструменты. Городской житель, чтобы обеспечить себе минимальный приток калорий, должен был стать виртуозным торговцем, способным оценить, сколько фунтов мороженой картошки можно выручить за швейную машинку. Этот ежедневный, изматывающий процесс поиска контрагентов для обмена стал главным смыслом существования для сотен тысяч людей, чьи прежние профессии — от банковских клерков до приват-доцентов — оказались абсолютно невостребованными в новой реальности.
Пайковая диктатура и гастрономия суррогатов
Понимая, что классический рынок мёртв, новая власть попыталась взять распределение ресурсов в свои руки. Была введена система централизованного снабжения, вошедшая в историю как продовольственная диктатура. Государство объявило монополию на хлеб и начало распределять его среди городского населения по карточкам, или пайкам.
Изначально карточная система была разделена на несколько категорий по классовому принципу. В первую категорию попадали рабочие тяжёлого физического труда и красноармейцы. Им полагался самый большой паёк, который в теории должен был обеспечивать около половины необходимой дневной нормы калорий. Во вторую категорию входили служащие и работники умственного труда. Третья и четвёртая категории предназначались для лиц свободных профессий, бывших домовладельцев, предпринимателей и прочих представителей «нетрудовых элементов». Их паёк был микроскопическим и выдавался по остаточному принципу. Известная максима того времени «кто не работает, тот не ест» на практике означала, что представители бывших привилегированных классов подлежали плавной демографической коррекции путём прекращения доступа к продовольствию.
Однако гладко было только на бумаге декретов Народного комиссариата продовольствия. В реальности транспортная система страны находилась в параличе. Паровозы стояли холодными из-за отсутствия угля, вагонный парк износился, железнодорожные пути перерезались фронтами Гражданской войны. Хлеб, реквизированный продотрядами в деревнях, часто гнил на узловых станциях, так и не добираясь до промышленных центров.
В результате даже рабочие первой категории получали свои пайки нерегулярно и в неполном объёме. Выдача пресловутой «воблы» — сушёной рыбы, ставшей гастрономическим символом эпохи военного коммунизма, — считалась праздником. Чаще всего паёк состоял из нескольких сотен граммов овса, мороженой картошки или хлеба, который имел весьма отдалённое отношение к пшенице.
В этот период расцвела индустрия пищевых суррогатов. Хлеб пекли с примесью соломы, жмыха, древесной коры, лебеды и отрубей. Такой продукт был тяжёл для переваривания, травмировал желудок и вызывал массовые заболевания кишечного тракта. Чай заменяли сушёной морковью или жареными жёлудями. Вместо сахара использовали сахарин или просто пили кипяток «вприглядку». Знаменитая писательница Зинаида Гиппиус в своих дневниках с пугающей будничностью описывала рецепты котлет из кофейной гущи и супов из картофельных очистков.
Официальный советский паёк в самые тяжёлые месяцы 1919 года давал городскому жителю не более семисот калорий в день. Это уровень глубокого физиологического истощения. Организм человека, поставленного в такие условия, начинал буквально поедать сам себя. Люди худели до состояния скелетов, лица приобретали землистый оттенок, развивалась цинга и алиментарная дистрофия. При этом от рабочего у станка требовали выполнения производственных норм, а от служащего — присутствия в промёрзших конторах. Государственная система снабжения, несмотря на всю жестокость аппарата принуждения, оказалась неспособной прокормить города. Если бы горожане полагались только на официальные пайки, урбанистическая цивилизация в России прекратила бы своё существование уже к зиме 1919 года. Спасение пришло с совершенно неожиданной стороны.
Великий шёлковый путь мешочника
Там, где государство терпело логистическое фиаско, на сцену выходил частный интерес, помноженный на инстинкт самосохранения. Главным героем логистики того времени, спасителем городов и одновременно главным врагом продовольственной диктатуры стал мешочник.
Мешочничество превратилось в национальное явление невероятных масштабов. Миллионы людей с холщовыми мешками за спиной устремились из голодающих столиц и промышленных центров в хлебородные губернии — на Волгу, в Черноземье, на юг. Это были не профессиональные торговцы. В мешочники шли все: рабочие, бросившие остановившиеся заводы, бывшие чиновники, студенты, женщины и подростки. Они везли в деревню мануфактуру, гвозди, соль, спички, одежду — всё то, в чём остро нуждалось крестьянство, оторванное от городских промышленных товаров. Взамен они надеялись получить пуд муки, немного сала или крупы.
Путешествие мешочника было предприятием, сопоставимым по уровню риска с военной операцией. Железнодорожное сообщение функционировало в режиме управляемого хаоса. Пассажирских поездов практически не было. Люди передвигались в товарных вагонах-теплушках, набиваясь туда до такой степени, что невозможно было пошевелиться. Зимой в неотапливаемых вагонах температура опускалась до уличных значений, и многие путешественники замерзали в пути, плавно переходя в состояние вечного покоя под стук колёс. Те, кому не хватило места внутри, ехали на крышах вагонов, на тормозных площадках и буферах. Падение на рельсы от усталости или обморожения было обыденным делом.
Но главным испытанием были не бытовые условия и не эпидемии сыпного тифа, косившего пассажиров в невероятных количествах. Главной угрозой были заградительные отряды. Государство, стремясь удержать монополию на хлеб, объявило мешочникам войну. Вооружённые отряды ЧК и продармии дежурили на узловых станциях, мостах и въездах в города. Их задачей было перехватывать нелегальных торговцев и конфисковывать продовольствие.
Встреча с заградотрядом означала для мешочника потерю всего: не только с трудом добытого хлеба, но и вещей, отданных в обмен на него. Зачастую конфискация сопровождалась арестом. Поэтому маршруты выстраивались в обход крупных станций. Люди спрыгивали с поездов на ходу, за несколько вёрст до застав, и шли в город пешком по лесам и болотам, неся на себе пудовые тяжести. Процветала колоссальная система взяток — железнодорожникам платили за возможность сесть в вагон, охране платили за закрытые глаза при проверке.
Несмотря на все репрессивные меры, именно эта многомиллионная армия нелегальных курьеров спасла Москву, Петроград и другие крупные города от абсолютного биологического коллапса. По негласным подсчётам экономистов того времени, мешочники обеспечивали до двух третей всего продовольствия, потребляемого горожанами. Чёрный рынок, несмотря на свою криминальную природу с точки зрения советского законодательства, работал гораздо эффективнее неповоротливого государственного аппарата распределения. Это была победа стихийной рыночной самоорганизации над догматикой военного коммунизма, победа, купленная ценой невероятных человеческих страданий.
Архитектура холода и буржуйка как центр вселенной
Голод был не единственным всадником апокалипсиса, посетившим русские города. Рядом с ним всегда шёл холод. Топливный кризис поразил мегаполисы с не меньшей силой, чем продовольственный. Донецкий угольный бассейн находился в зоне боевых действий, поставки бакинского угля прекратились, а заготовка дров в окрестных лесах парализовалась из-за отсутствия рабочей силы и гужевого транспорта.
Зимы с 1918 по 1921 год выдались исключительно суровыми. Городская инфраструктура, лишённая энергоносителей, начала стремительно умирать. Прекратили работу электростанции, остановились водопроводные насосы. Центральное отопление в многоквартирных доходных домах лопнуло в первые же морозы, превратив трубы в бесполезное железо. Канализация замёрзла, заставив горожан выливать нечистоты прямо на улицы и во дворы, что весной неизбежно приводило к вспышкам инфекционных заболеваний.
Петроград и Москва погрузились в ледниковый период. Температура в некогда роскошных квартирах опускалась ниже нуля. Люди спали в шубах, валенках и шапках, накрываясь всеми имеющимися коврами и одеялами. Стены покрывались инеем, вода в стаканах замерзала.
В этих условиях центром городского быта, божеством, вокруг которого строилась вся жизнь семьи, стала «буржуйка». Эта небольшая железная печка-времянка с выведенной в форточку трубой спасла сотни тысяч жизней. Она давала скудное, локальное тепло и позволяла вскипятить воду или сварить похлёбку. Но буржуйка требовала топлива, а дрова в городе стали цениться на вес золота.
Добыча топлива превратилась в ежедневную операцию по разрушению городской среды. В топки буржуек отправлялось всё, что могло гореть. Первой в расход пошла мебель: красное дерево, дубовые буфеты, венские стулья, резные двери. Затем наступила очередь библиотек. Бесценные собрания сочинений, философские трактаты и энциклопедии превращались в золу, давая несколько минут спасительного тепла. Писатель Максим Горький мрачно констатировал, что русская интеллигенция согревается пеплом собственной культуры.
Когда мебель заканчивалась, горожане выходили на улицы. В Петрограде массово разбирали на дрова деревянные торцевые мостовые, заборы и сараи. Но самым масштабным явлением стала разборка деревянных домов. Городские власти, понимая безвыходность ситуации, официально разрешали ломать пустующие деревянные строения на топливо. По ночам к таким домам стекались люди с ломами и топорами. Строения исчезали с лица земли за несколько суток, оставляя после себя лишь каменные фундаменты. Целые кварталы деревянной застройки на окраинах столиц прекратили своё существование, превратившись в дым над остывающими крышами.
Жизнь скукожилась до размеров одной комнаты, где стояла буржуйка. Остальные помещения огромных квартир забрасывались, их двери наглухо закрывались. Семьи ютились на нескольких квадратных метрах, дыша угарным газом и копотью. Утром необходимо было идти на замёрзшую Неву или Москву-реку с вёдрами и санками, чтобы прорубить прорубь и добыть воду, так как водопровод стал артефактом ушедшей эпохи. Этот ежедневный изматывающий труд отнимал у истощённых людей последние остатки сил.
Зарплата подковами и натурализация труда
Разрушение финансовой системы неизбежно привело к глубокой деградации трудовых отношений. Если деньги больше ничего не стоили, то как заставить рабочего встать к станку? Государство пыталось внедрить систему всеобщей трудовой повинности и милитаризации труда. Рабочие объявлялись мобилизованными, за прогулы и опоздания полагался трибунал. Но даже страх репрессий не мог преодолеть законы биологии: голодный человек просто физически не мог выполнять норму выработки.
Поэтому на заводах начала стихийно формироваться система натуральной оплаты. Предприятия расплачивались со своими рабочими тем, что они производили. Это была беспрецедентная картина индустриального феодализма. Рабочий на обувной фабрике получал в качестве жалованья пару галош. Токарь на паровозостроительном заводе мог получить горсть гвоздей, несколько подков или моток медной проволоки. Ткачихе выдавали несколько аршин сукна.
Эти промышленные изделия не предназначались для личного использования. Они становились средством обмена. Получив свою натуральную зарплату, рабочий превращался в того самого мешочника и отправлялся в деревню, чтобы выменять галоши или гвозди на картошку и сало. Многие заводы официально закрывали глаза на то, что рабочие использовали казённые материалы и станки для изготовления зажигалок, кастрюль или топоров — так называемого «ширпотреба», который пользовался бешеным спросом у крестьян. Это кустарное производство внутри остановившихся гигантов тяжёлой индустрии стало единственным способом удержать кадры на предприятиях.
Государство пыталось регулировать и этот процесс, создавая сложные схемы бартерного товарообмена между предприятиями и ведомствами. Бюрократический аппарат, даже в условиях абсолютного развала экономики, продолжал плодить бумаги. Чтобы получить ордер на выдачу пары старых солдатских ботинок или куска мыла, служащий должен был обойти несколько инстанций, собрать справки о пролетарском происхождении, справки с места работы и выписки из домовой книги. Эта бумажная волокита отнимала часы и дни, заставляя людей простаивать в бесконечных очередях в холодных коридорах различных комиссариатов. Бюрократия выживания стала отдельным видом психологической пытки, где человек чувствовал себя ничтожной песчинкой перед лицом равнодушной и хаотичной машины распределения.
Медицинское обслуживание также рухнуло. Больницы не отапливались, не хватало медикаментов, бинтов и даже йода. Хирурги проводили операции в неотапливаемых операционных, надевая перчатки поверх варежек. В этих условиях любая царапина могла стать фатальной, а эпидемии сыпного, возвратного и брюшного тифа косили людей десятками тысяч. Смертность превышала рождаемость в разы, и городские кладбища не справлялись с потоком поступающих. В Петрограде гробы стали дефицитом, и часто покойников отвозили на кладбища на взятых напрокат санках, оставляя в братских могилах.
Предел прочности и неизбежность отступления
К началу 1921 года урбанистическая цивилизация в России подошла к абсолютному пределу своей прочности. Экономика военного коммунизма, построенная на внеэкономическом принуждении, реквизициях и отмене товарно-денежных отношений, потерпела крах при столкновении с реальностью. Невозможно было бесконечно изымать хлеб у крестьян силой, не давая ничего взамен, и невозможно было заставить голодного рабочего производить сложную технику за мифический паёк.
Города превратились в призраки былого величия. Остановившиеся заводы, заколоченные витрины магазинов, разрушенные деревянные кварталы, оборванные и истощённые люди, снующие в поисках картофельных очистков, — такой была картина победившего мегаполиса после нескольких лет бескомпромиссного социального эксперимента. Забастовки рабочих в Петрограде и Кронштадтское восстание весной 1921 года стали последним, оглушительным сигналом: система достигла точки разрыва. Биологический инстинкт выживания масс оказался сильнее любой идеологической доктрины.
Осознание того факта, что продолжение прежней политики приведёт к физическому исчезновению городского пролетариата — опоры власти, — вынудило руководство страны пойти на радикальный разворот. Введение Новой экономической политики (НЭП) стало актом прагматичного спасения. Замена продразвёрстки продналогом, легализация частной торговли и возвращение товарно-денежных отношений сработали как дефибриллятор для остановившегося сердца экономики.
Города начали оживать с поразительной скоростью. Вчерашние мешочники открыли легальные лавки, на улицах появились дрова и уголь, в витринах — настоящие булки вместо суррогатов из соломы. Трамваи снова пошли по улицам, а буржуйки начали исчезать из роскошных гостиных.
Опыт выживания городских жителей в период с 1917 по 1921 год остался в истории как уникальный пример колоссальной стрессоустойчивости человеческого организма и психики. Люди продемонстрировали невероятную способность к адаптации в условиях, когда все привычные механизмы жизнеобеспечения рассыпались в прах. Они научились спать на морозе, питаться тем, что в нормальное время не годилось бы и на корм скоту, пересекать страну на крышах вагонов и обменивать рояли на крупу. Эта эпоха показала, насколько тонким является слой цивилизации, покрывающий общество, и как быстро, в течение буквально нескольких месяцев, мегаполис может провалиться в первобытную борьбу за калории и тепло. Но она же показала, что даже на дне этого цивилизационного провала человек способен находить пути к спасению, опираясь на упрямство, смекалку и непреодолимую волю к жизни.