Она купила это зеркало в субботу, в начале ноября, на блошином рынке за городом. Там всегда было сыро и пахло прелыми листьями, старыми книгами и ещё чем-то неуловимо грустным — может быть, чужими жизнями, которые разложили на прилавках в виде пожелтевших кружев, фарфоровых статуэток с отбитыми пальцами и тяжёлых чугунных утюгов.
Зеркало стояло в самом углу, прислонённое к ржавому велосипеду. Высокое, в полтора человеческих роста, в массивной деревянной раме, тёмной, с затейливой резьбой, напоминающей переплетённые ветви. Наверху, в самом центре, была вырезана чья-то голова — то ли льва, то ли просто зверя с оскаленной пастью и пустыми глазницами. Марина остановилась перед ним и вдруг поняла, что не может отвести взгляд. В зеркале отражалась она — пятидесятилетняя женщина в старом пуховике, с седыми прядями, выбившимися из-под вязаной шапки. Но что-то в этом отражении было не так. Ей показалось, что отражение улыбнулось чуть раньше, чем она сама.
— Сколько? — спросила она у продавца, сухонького старичка с прозрачными глазами.
Тот долго смотрел на неё, будто решал что-то, а потом махнул рукой:
— Забирай так. Оно тебя выбрало, мне теперь с ним не совладать.
Марина усмехнулась про себя: обычная блошиная романтика, торговцы любят такую чушь, чтобы сбарахлить товар. Она отдала ему последнюю тысячу, и старик помог ей погрузить зеркало в багажник старого универсала.
Дома она поставила зеркало в прихожей, у самой двери, сняла полиэтилен и долго стояла перед ним, разглядывая себя. Трещин не было, потёртостей тоже, даже амальгама сохранилась идеально, хотя рама явно была старой, чуть ли не дореволюционной. Марина поправила волосы, сняла шапку и вдруг заметила, что зеркало показывает её не совсем такой, какой она была на самом деле. Свет падал из окна кухни, на вешалке висело её серое пальто, у ног стояли резиновые сапоги — всё как в реальности. Но лицо… Лицо было чуть моложе. Морщины у глаз стали чуть заметнее, кожа чуть свежее, взгляд чуть живее. Она провела рукой по щеке — в зеркале рука повторила движение. Но улыбка, с которой она смотрела на себя, в зеркале задержалась на секунду дольше.
Марина решила, что ей показалось. Усталость, осенняя хандра, вечно недосып. Она прошла на кухню, поставила чайник и забыла о зеркале до вечера.
Ночью ей не спалось. Она ворочалась в постели, слушала, как за стеной шумят лифты, как где-то наверху капает вода, как за окном проезжают редкие машины. Мысли лезли в голову тяжёлые, вязкие, как тесто. О том, что дочери звонят раз в месяц и то по делу, что бывший муж женился на молодой и счастлив, что на работе скоро сокращение и кого уволят первым — ясно, её, потому что она слишком много знает и слишком мало просит. О том, что жизнь прошла, а она так и не поняла, зачем.
Она встала, накинула халат и побрела на кухню за водой. В прихожей горел ночник — маленький светильник в виде луны, который она купила на прошлой неделе в Икее. Его мягкий жёлтый свет падал прямо на зеркало.
Марина остановилась как вкопанная.
Из зеркала на неё смотрела женщина лет сорока. Подтянутая, с гладкой кожей, с тёмными волосами без единой сединки. На женщине была та же ночная рубашка, что и на Марине, та же старая фланелевая рубашка, купленная лет десять назад. Но лицо… Это была она. Той, какой была десять лет назад.
Марина подошла ближе. Отражение повторило её движение. Она подняла руку — отражение подняло. Она коснулась стекла — отражение коснулось с той стороны. Пальцы встретились, и на секунду Марине показалось, что стекло тёплое, почти горячее. Или это у неё просто замёрзли руки?
Она простояла у зеркала, наверное, полчаса. Разглядывала себя молодую. Вспоминала, какой была тогда: энергичной, влюблённой в жизнь, уверенной, что всё впереди. Тогда у неё ещё была семья, муж, дочка-подросток, которую надо было контролировать каждую минуту. Тогда она ещё злилась на мужа за то, что он поздно приходит, на дочку — за то, что плохо учится, на жизнь — за то, что всё не так, как в кино. Дура, думала она сейчас. Какая же дура. Не понимала, что это и было счастье.
Утром она проснулась поздно, в воскресенье, и первым делом подошла к зеркалу. Оно показывало её обычную — пятидесятилетнюю, уставшую, с мешками под глазами и сединой. Марина выдохнула с облегчением. Приснилось. Конечно, приснилось. Так не бывает.
Она занялась делами, сходила в магазин, приготовила обед, посмотрела какой-то фильм по телевизору. Вечером, перед сном, снова задержалась у зеркала. В нём была она. Обычная. Настоящая.
Она легла спать с лёгким сердцем.
Но на следующую ночь всё повторилось. Марина проснулась от того, что ей показалось, будто кто-то позвал её по имени. Она села в кровати, прислушалась. Тишина. Только ветер шуршал листьями за окном. Она встала, вышла в коридор и снова застыла перед зеркалом.
В этот раз в нём была другая она. Моложе. Лет тридцати пяти. С распущенными волосами, в лёгком цветастом платье — таком, в каком она ходила на море в тот единственный раз, когда они всей семьёй ездили в Сочи. Дочка тогда была ещё маленькая, сидела на руках у отца и кричала «море, море!».
Марина смотрела на это отражение и чувствовала, как щиплет глаза. Она помнила то платье. Оно давно истлело, выброшенное в какой-то переезд за ненадобностью. А здесь, в зеркале, оно было как новое. И она в нём была живая, счастливая, загорелая.
— Ты чего хочешь? — прошептала Марина, сама не зная, к кому обращается — к себе или к зеркалу.
Отражение улыбнулось. Одними губами, без звука.
На следующую ночь она пришла к зеркалу уже осознанно. Разбудил её не звук, не шорох, а какое-то внутреннее чувство, будто кто-то зовёт её, тянет за руку. Она накинула халат и вышла.
В зеркале была её мать.
Марина узнала её сразу, хотя прошло уже пятнадцать лет с тех пор, как мамы не стало. Она сидела на стуле, том самом, старом, с гнутой спинкой, который стоял когда-то на их кухне в родительском доме. Сидела в своём любимом тёмно-синем платье, с гладко зачёсанными седыми волосами, и смотрела на Марину. Глаза у неё были живые, тёплые, совсем не мёртвые.
— Мама? — выдохнула Марина.
Мать в зеркале не ответила, только чуть наклонила голову, будто прислушиваясь к чему-то.
— Мамочка, — Марина прижалась лбом к холодному стеклу, по щекам потекли слёзы. — Я так скучаю. Ты даже не представляешь, как я скучаю.
Она говорила и говорила, захлёбываясь слезами, рассказывала о том, как у неё дела, как выросла дочка, как развалилась семья, как ей страшно и одиноко. Мать слушала молча, не перебивая, только кивала иногда. И в этом кивке было столько любви и принятия, сколько Марина не чувствовала уже много лет.
Она простояла у зеркала до самого утра. Когда за окном начало светать, отражение матери стало бледнеть, таять, и скоро исчезло совсем, оставив Марину одну перед своим собственным лицом — заплаканным, опухшим, но почему-то счастливым.
Наутро она позвонила дочери. Впервые за долгое время просто так, без повода. Спросила, как дела, как здоровье, не нужны ли деньги. Дочь удивилась, ответила коротко, но в конце разговора сказала: «Мам, ты чего? Всё нормально?» И голос у неё был почти такой же тёплый, как у матери в зеркале.
— Всё хорошо, — ответила Марина. — Просто соскучилась.
Следующие ночи стали для неё ритуалом. Она просыпалась ровно в два часа, шла к зеркалу и подолгу смотрела на отражения. Иногда там была она сама — разная: тридцатилетняя, сорокалетняя, даже подросток с косичками и смешными бантами. Иногда — мать. Один раз пришёл отец, которого она потеряла ещё в девяностых. Молча постоял, покурил, глядя куда-то в сторону, и исчез. Иногда появлялись лица, которых она не знала, — старые женщины в платках, мужчины с бородами, дети. Марина догадалась: это её предки, те, кто жил задолго до неё, те, чья кровь течёт в её жилах.
Она перестала бояться. Зеркало стало её окном в другой мир, в прошлое, в ту жизнь, которую она считала навсегда утраченной. Она могла часами смотреть на мать, на её улыбку, на её руки, которые так любили месить тесто и гладить её по голове. Могла слушать тишину, в которой угадывались забытые голоса, звуки старого дома, скрип половиц, шум дождя за окном.
Она почти перестала спать по ночам. Днём ходила как сомнамбула, на работе её жалели и старались не трогать, думали, что у неё депрессия. А она просто ждала вечера, ждала того момента, когда сможет снова оказаться у зеркала, снова увидеть тех, кого любила.
Однажды, уже под утро, мать в зеркале заговорила.
Голос у неё был тихий, шелестящий, как ветер в сухой траве, но Марина разобрала каждое слово:
— Доченька, нельзя так. Ты себя теряешь. Мы здесь всегда будем, мы никуда не денемся. А ты там, в живых. Ты должна жить.
— Я без вас не могу, — прошептала Марина. — Там никого нет. Только пустота.
— Посмотри на себя, — мать покачала головой. — Ты стала седая совсем. Ты похудела. Ты перестала улыбаться. Мы не хотим, чтобы ты приходила к нам раньше времени. Живи. Ради дочки. Ради себя. Мы подождём.
Марина хотела возразить, хотела сказать, что без них ей не надо ничего, но мать подняла руку, останавливая её, и зеркало вдруг помутнело, затянулось рябью, а когда прояснилось, в нём стояла она сама. Настоящая. Пятидесятилетняя, уставшая, с мокрыми от слёз щеками.
Она простояла у зеркала до утра. А утром позвонила дочери и сказала:
— Я приеду. Можно?
— Конечно, мам, — ответила дочь. — Приезжай. Я соскучилась.
Марина собрала сумку, надела пальто и остановилась в прихожей перед зеркалом. Оно было обычным. Обычным старым зеркалом в резной раме, которое отражало обычную женщину, собравшуюся в гости к дочери.
Она взялась за ручку двери и вдруг обернулась. Ей показалось, что в глубине зеркала мелькнула чья-то тень. Или это просто игра света?
— Я вернусь, — тихо сказала она. — Я ещё приду. Но не скоро.
Ей никто не ответил. Только где-то далеко, в самой глубине стекла, будто блеснула чья-то улыбка. Тёплая, родная, всё понимающая.
Марина вышла из квартиры и закрыла за собой дверь.
Она знала, что зеркало будет ждать. Что в нём всегда можно будет увидеть прошлое, прикоснуться к нему, вспомнить. Но жить в прошлом нельзя. Можно только иногда заглядывать туда, чтобы набраться сил для настоящего.
В лифте она посмотрела на своё отражение в старом, мутном зеркале кабины. Обычная женщина, каких много. С сединой на висках, с усталыми глазами, но с твёрдо сжатыми губами. Живая. Настоящая.
И этого достаточно.