Зоя Павловна пришла в среду. Без звонка, без предупреждения – просто постучала в дверь три раза, как всегда, костяшкой согнутого указательного пальца.
Я открыла не сразу. Сняла наушники, отодвинула ноутбук. Потом долго стояла в прихожей и смотрела на дверь, потому что разучилась открывать без подготовки. Раньше, до всего этого, я бы крикнула «Кто?» и дёрнула замок. Но за последний год я стала человеком, который сначала замирает, потом собирается, и только после этого поворачивает ручку.
Зоя Павловна стояла на площадке в халате и тапках. Подбородок выдвинут вперёд, нижняя губа чуть выпячена – она так выглядела всегда, и в хорошем настроении, и в плохом. Только сейчас ещё стучала пальцем по дверному косяку, и это означало, что она сердится.
– Нина, у тебя наверху опять ходят, – сказала она.
– Трубы, Зоя Павловна.
– Я тридцать лет учила детей играть на фортепиано. Я отличаю трубы от шагов.
Я кивнула. Не потому что согласилась, а потому что не хотела спорить. На это у меня тоже не осталось сил.
– Посмотрю, – сказала я и закрыла дверь.
Ничего я, конечно, смотреть не собиралась. Надо мной – технический чердак. Люк прямо на лестничной площадке пятого этажа, возле моей двери, закрытый на ржавый замок. Там трубы, пыль и голуби. Никаких шагов.
Я вернулась к ноутбуку. На экране – таблица с квартальным отчётом. Цифры, строки, формулы. Я работала из дома уже год, с тех пор как Тимофей ушёл. Не могла заставить себя уехать дальше подъезда. Что если он позвонит? Что если вернётся, а меня нет?
Он не звонил. И не возвращался.
Мой сын ушёл из дома четырнадцатого марта прошлого года. Ему было четырнадцать. Пятница, обычный день. Я вернулась с работы – тогда ещё ездила в офис – и нашла пустую комнату. Рюкзак пропал, куртка, зарядка от телефона. А на столе лежал листок из тетради в клетку. Синяя паста, крупный почерк.
«Не ищи. Мне так лучше».
Четыре слова. И тишина такая, от которой звенит в ушах.
Я вызвала полицию в тот же вечер. На следующий день приехал Валерий. Мой бывший муж. Сорок четыре года, широкие шаги и всё – от пиджака до ботинок – чуть великовато, будто он усох внутри собственной одежды. Мы развелись три года назад, когда Тиме было одиннадцать. И с тех пор Валерий звонил сыну раз в неделю, по воскресеньям, а я делала вид, что не считаю это достаточным.
– Как это произошло? – спросил он тогда, стоя посреди Тиминой комнаты и не решаясь сесть.
– Он ушёл. Собрал вещи и ушёл.
– Куда?
– Если бы я знала, я бы не стояла здесь.
Валерий прошёлся по комнате. Тронул корешки книг на полке. Потом повернулся ко мне, и я увидела, что он хочет спросить что-то ещё, но не решается. Он всегда был таким – шагал широко, а говорил осторожно, будто ступал по льду.
– Нина, – сказал он. – Может, он ко мне ехал?
– Нет.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что он бы доехал.
Я не стала объяснять, почему была так уверена. Не тогда.
Поиски тянулись месяцами. Волонтёры, объявления в соцсетях, проверка камер на вокзалах. Фотография Тимофея – худой, вытянувшийся мальчик с тёмными волосами – висела на столбах от Бирюлёва до Люберец. Ничего. Никаких следов. Будто не мальчик ушёл из дома, а растворился.
Я перестала спать.
Не сразу, а постепенно. Сначала лежала до трёх, до четырёх. Потом до рассвета. Потом пошла к врачу, и та выписала снотворное. Маленькие белые таблетки. Одна на ночь. Без неё я не засыпала с марта.
Летом Зоя Павловна пришла в первый раз.
– Нина, у тебя наверху топают. По ночам.
– Это трубы.
– Трубы не топают.
Я кивнула. Закрыла дверь. Приняла таблетку. Уснула.
А потом был ноябрь, и я сидела на кухне с запиской Тимофея в руках. Листок из тетради в клетку. Бумага уже стала мягкой по сгибам – я сворачивала и разворачивала его столько раз, что чернила расплылись по складкам. Но слова ещё читались. «Не ищи. Мне так лучше».
Я думала о том, как он это писал. Торопился? Или выбирал слова? Были ли другие варианты, скомканные и выброшенные в мусорку? Я проверяла – нет, не было. Значит, написал сразу. С первого раза.
Ноябрь был тёмный и сырой. Я сидела в пустой квартире и пыталась вспомнить, когда именно всё сломалось. Не в марте, когда он ушёл. Раньше.
После развода я осталась с Тимофеем в нашей трёхкомнатной квартире на пятом этаже. Хрущёвка, Бирюлёво, тонкие стены и батареи, которые зимой грели так, что приходилось открывать форточку. Валерий уехал в Люберцы, снял комнату, потом однокомнатную квартиру. Устроился электриком на завод. Звонил по воскресеньям.
А я решила, что должна удержать то, что осталось.
Тимофей – вот что у меня осталось. Мой сын. Единственный. И я вцепилась в него так, как тонущий вцепляется в край лодки.
Сначала – проверяла оценки. Потом – проверяла, с кем он гуляет. Потом – во сколько приходит. Потом – запретила гулять позже шести. Он учился в девятом классе. Ему было тринадцать, потом четырнадцать. Его одноклассники сидели в кафе и ходили в кино по вечерам, а мой сын звонил мне каждый час и отчитывался, где находится.
Я думала, что делаю правильно. Я думала, что это и есть – быть хорошей матерью. Не отпускать.
А потом я проверила его телефон.
Это случилось в феврале, за месяц до побега. Тимофей принимал душ, а телефон остался на кухонном столе. Экран мигнул, и я увидела имя: «Папа». Сообщение. Я знала, что не должна. И всё равно взяла.
Я пролистала переписку за три месяца. Мне хватило пяти минут, чтобы прочитать всё. И этих минут хватило, чтобы мир перевернулся.
Тимофей писал отцу каждый день. Не по воскресеньям – каждый день.
«Пап, она опять проверяла мой рюкзак».
«Пап, она не разрешает мне выходить после школы».
«Пап, забери меня. Пожалуйста».
И ответы Валерия. Через часы, иногда через сутки.
«Потерпи немного, сынок».
«Скоро заберу. На следующей неделе».
«Мне нужно кое-что решить с работой. Потом – сразу».
Следующая неделя. Потом. Скоро. Слова, у которых не было даты.
Я положила телефон на стол. Тимофей вышел из ванной, и я посмотрела на него – худой, вытянувшийся, запястья торчат из рукавов школьной рубашки. Он вырос и не заметил, а я заметила, но не успела купить новую рубашку, потому что была занята. Контролем.
– Тима, – сказала я. И сама услышала, какой у меня голос. Ровный. Холодный. – Ты переписываешься с отцом.
Он побелел. Не покраснел – побелел.
– Мам, я...
– Он не заберёт тебя, – сказала я. – Он обещает и не делает. Ты же видишь.
Тимофей молчал. Стоял в коридоре, босиком, в футболке, которая тоже стала короткой. И молчал. Он всегда говорил тихо, почти бормотал, глотая слова. А тут замолчал совсем.
– Я не хочу, чтобы ты ему писал, – сказала я. – Это не общение. Это ожидание того, чего не будет.
Я думала, что говорю правду. И на самом деле – говорила. Но не всю. Потому что была ещё одна правда, в которой я себе не признавалась.
Я боялась. Боялась, что он уйдёт к отцу. Не потому что с Валерием лучше – а просто потому что с ним свободнее. Валерий не проверял телефоны, не ставил рамки, не контролировал. Валерий просто не умел быть рядом. Но для четырнадцатилетнего мальчика «не быть рядом, но не давить» казалось лучше, чем «быть рядом и душить».
Я запретила Тимофею писать отцу. И он кивнул. Так же, как я кивала Зое Павловне – не потому что согласился, а потому что спорить не мог.
Через месяц его не стало.
Не в том смысле. Не в страшном. Он ушёл. Рюкзак, куртка, зарядка. «Не ищи. Мне так лучше». И тишина.
Я звонила Валерию через десять минут после того, как нашла записку.
– Он у тебя?
– Нет. А что случилось?
– Тимофей ушёл.
Пауза. Длинная, как зимний вечер.
– Как – ушёл?
– Собрал вещи. Оставил записку. Ушёл.
Валерий приехал через два часа. Мы стояли в прихожей – двое взрослых, которые не смогли удержать одного подростка. Он шагал из угла в угол, широко и бесцельно, и я видела, как ему стыдно. Не за то, что произошло сейчас, а за всё, что было до.
– Он писал мне, – сказал Валерий. – Просил забрать.
– Я знаю.
– Ты знаешь?
– Я читала вашу переписку.
Он остановился.
– И запретила ему писать, – сказал он. Не спросил – сказал.
– Да.
– Нина...
– Не надо. Я знаю, что ты скажешь.
Но он не сказал ничего. Валерий никогда не говорил того, что нужно было сказать. Вместо этого он сел на табуретку в прихожей и стянул ботинки, будто собирался остаться. А потом спросил:
– Почему он не пришёл ко мне?
Я не ответила. Но знала почему. Тимофей писал отцу «забери меня» – и слышал в ответ «скоро». Месяц за месяцем. Мальчик ждал, что за ним придут. Никто не пришёл.
А уйти к тому, кто обещал и не сделал, – это надо быть совсем отчаянным. Или совсем маленьким. Тимофей был не маленький. Ему было четырнадцать, и он уже знал, что «скоро» у взрослых означает «никогда».
Валерий уехал под утро. Я осталась одна. Приняла таблетку. Потом ещё одну, потому что с одной уже не засыпала. Легла. И где-то между вторым и третьим часом ночи – провалилась.
Шаги я, конечно, не слышала.
Зима кончилась незаметно. Я не следила за календарём – дни складывались в недели, недели в месяцы, и всё это было одинаковым. Утром – ноутбук, цифры, отчёты. Днём – тишина. Вечером – таблетка. Иногда звонил Валерий. Спрашивал, нет ли новостей. Новостей не было.
Я привыкла к пустоте. Не смирилась – привыкла. Это разные вещи. Смириться – значит отпустить. А я не отпускала. Просто научилась дышать с этим. Комната Тимофея стояла закрытая. Я не заходила туда, но и не запирала. Дверь была прикрыта, и этого хватало.
Начало марта. Год.
Я сидела на кухне с кружкой чая, который остыл, пока я смотрела в стену. Двенадцать дней до даты. В январе ему исполнилось пятнадцать. Я не знала, где он, и не смогла поздравить. Четырнадцатое марта. Год, как он ушёл. Я думала о том, что надо бы позвонить следователю. Спросить, есть ли что-то. Хоть что-нибудь. Но не звонила, потому что знала ответ.
В дверь постучали. Три раза. Костяшкой.
Зоя Павловна. В том же халате, в тех же тапках. Подбородок вперёд, губа выпячена. Но в этот раз она не стучала пальцем по косяку. Она стояла и смотрела на меня, и мне показалось, что в её взгляде было что-то новое. Не раздражение. Что-то другое.
– Нина, – сказала она. – Я пришла не ругаться.
– Хорошо.
– Я пришла сказать. И ты послушаешь.
Она вошла, не спрашивая. Села на табуретку в кухне. Положила руки на стол. И начала стучать пальцем по столешнице – медленно, ритмично, как метроном.
– Я слышу это каждую ночь, – сказала Зоя Павловна. – Вот такой ритм. Тук-тук. Пауза. Тук-тук-тук. Пауза. И снова.
– Трубы, – сказала я.
– Нина.
Она перестала стучать и посмотрела на меня.
– Я тридцать лет слушала, как дети ходят по классу. Тридцать лет. Когда ребёнок идёт к фортепиано, он шаркает – боится. Когда идёт от фортепиано – топает, потому что свободен. Я различаю шаги с закрытыми глазами. И то, что я слышу по ночам – это шаги. Не трубы. Шаги.
Я молчала. Кружка с холодным чаем стояла передо мной, и я смотрела на неё, потому что смотреть на Зою Павловну не могла.
– Это чердак, – сказала она. – Над твоей квартирой. Кто-то там ходит. Каждую ночь.
– Там никого нет.
– Тогда поднимись и проверь.
– Зоя Павловна...
– Или ты поднимешься, – сказала она, – или я вызову полицию. И участкового. И управляющую компанию. Мне семьдесят один год, и я не собираюсь слушать чужие шаги до конца жизни.
Она встала. Одёрнула халат. Посмотрела на меня – и вот тогда я поняла, что было в её взгляде. Не раздражение и не злость. Тревога. Она тревожилась. За меня, за ситуацию, за то, что происходило над нашими головами.
– Я тебя прошу, – сказала Зоя Павловна тихо. И ушла.
Я просидела на кухне ещё час. Может, два. Чай я так и не допила. Потом встала, надела тапки и вышла на площадку.
Люк в потолке. Металлический, покрашенный той же бежевой краской, что и стены подъезда. Замок – навесной, ржавый. Я трогала его пальцами и думала: а ведь он не заперт. Дужка продета, но не защёлкнута. Я не замечала этого раньше. Проходила мимо каждый день и не смотрела вверх.
Я сняла замок. Потянула люк. Он открылся с тихим скрипом – петли давно не смазывали. Вниз посыпалась пыль. Лесенка – металлическая, приваренная к краю проёма. Я ухватилась за перекладину.
Было тихо. Так тихо, что я слышала, как гудит лампа на площадке.
Я поднялась.
Чердак оказался ниже, чем я думала. Не встать в полный рост – я шла полусогнувшись, упираясь ладонью в трубу. Трубы шли вдоль стен, толстые, горячие даже через изоляцию. Пахло пылью и тёплым металлом. Свет проникал через маленькое окно в торце – грязное, заросшее паутиной, но стекло целое.
Я увидела его не сразу.
Сначала – спальник. Расстеленный на картоне в углу, у самой трубы. Тёмно-синий, с жёлтой молнией. Я купила ему этот спальник два года назад, для школьного похода. Рядом – фонарик. Рядом с фонариком – стопка книг. Учебники. Алгебра, история, биология. Он взял учебники.
А потом я увидела Тимофея.
Он сидел у стены, подтянув колени к груди. Худой. Грязный. Живой. Волосы отросли ниже ушей, и в полутьме его лицо казалось чужим – острые скулы, запавшие щёки. Но глаза были его. Тимины. Тёмные, большие, испуганные.
Он смотрел на меня и не двигался.
Мой сын. Пятнадцать лет. Он жил здесь. Год. Прямо у меня над головой.
Я открыла рот и не смогла ничего сказать. Просто стояла, согнувшись под низким потолком, и смотрела на него. Пальцы сами потянулись друг к другу – я тёрла костяшки, и кожа горела, но я не замечала.
– Мам, – сказал Тимофей. Тихо. Почти беззвучно. Он всегда глотал слова, но сейчас от его голоса у меня ноги стали ватными.
– Тима, – сказала я. И села прямо на пол, потому что стоять больше не могла.
Мы сидели друг напротив друга. Между нами – два метра бетона и пыли. И год. Целый год.
– Ты был здесь? – спросила я. Нелепый вопрос. Очевидный. Но другого у меня не было.
Он кивнул.
– Всё это время?
Ещё один кивок.
Я прижала ладони к лицу. Пальцы пахли ржавчиной от замка. Я дышала через этот запах и пыталась понять, что чувствую. Гнев? Облегчение? Вину? Всё сразу, и ничего по отдельности.
– Как? – спросила я. – Как ты здесь жил?
Тимофей молчал. Потом пожал плечами – жест, от которого у меня сжалось горло, потому что это был его жест. Так пожимал плечами мой сын в десять лет, когда я спрашивала, почему тройка по математике.
– Нормально, – сказал он.
– Нормально?!
Я хотела кричать. Я должна была кричать. Но вместо крика у меня получился какой-то сдавленный хрип, и я закрыла рот рукой.
Тимофей смотрел на меня. И я видела – он ждал. Ждал, что я начну. Начну контролировать, ругать, требовать. Он к этому готовился. Наверное, готовился весь год.
Но я не начала. Я просто спросила:
– Ты ел?
Он кивнул.
– Что?
– Магазин на углу выбрасывает хлеб и молоко по вечерам. Я выходил ночью.
Ночью. Пока я спала на снотворном. Мой сын спускался с чердака, шёл по тому же подъезду, мимо моей двери, выходил на улицу и рылся в контейнерах у магазина, чтобы поесть. А я лежала в кровати и не слышала ничего, потому что приняла две таблетки вместо одной.
– Тима, – сказала я. – Почему ты не пришёл домой?
Он не ответил. Долго. Я уже подумала, что он и не ответит. Но потом он сказал – тихо, глотая слова, как всегда:
– Я написал «не ищи». А сам каждую ночь слушал, как ты ходишь внизу. Ждал, что ты услышишь.
Меня качнуло. Физически – будто пол ушёл из-под ног. Я упёрлась рукой в трубу, горячую, обмотанную изоляцией, и держалась за неё, потому что всё остальное рухнуло.
Он ждал. Он ждал, что я услышу его шаги. Что подниму голову. Что замечу.
А я приняла таблетку и уснула.
– Тима...
– Ты не слышала, – сказал он. – Я ходил специально. По ночам. Туда-сюда. Думал – услышит, поднимется. Но ты не поднималась.
Я поняла, что плачу. Без звука, без всхлипов – просто слёзы текли по щекам и капали на бетонный пол. Я тёрла руки друг о друга, костяшки горели, и это было единственное, что я чувствовала, потому что всё остальное было слишком.
– Почему не к папе? – спросила я.
Тимофей отвернулся. Потом сказал:
– Я ему писал. Ты же знаешь. «Забери меня». Он говорил «скоро». Каждый раз – «скоро». А потом ты запретила мне писать, и я подумал – ладно. Значит, никому не нужен. Ни тебе, ни ему.
– Это неправда.
– Мам. Ты проверяла мой телефон. Ты запретила мне разговаривать с папой. Ты решала, когда мне выходить на улицу. Что мне есть. С кем дружить. Ты контролировала всё. Кроме одного.
Он посмотрел на меня.
– Ты не спросила, как я себя чувствую.
Тишина. Трубы гудели. Где-то внизу, через пять этажей и перекрытия, шумела жизнь – машины, голоса, чей-то телевизор. А здесь – пыль, спальник и мой сын, который год жил в двух метрах от меня и которого я не слышала.
Я так боялась, что он уйдёт к отцу, что сама его выгнала. Не руками – правилами, проверками, запретами. Я душила его любовью, в которой не было воздуха. И когда он не смог дышать – он ушёл. Но не далеко. На чердак. Прямо над моей головой. Потому что, наверное, даже задыхаясь, он хотел быть рядом.
– Пойдём домой, – сказала я.
Он покачал головой.
– Тима. Пожалуйста.
– А что изменится?
Я не знала, что ответить. Потому что он был прав. Если я скажу «всё изменится» – это будет то же «скоро», которым кормил его отец. Слово без даты.
– Я не знаю, – сказала я. – Но я тебя слышу. Сейчас – слышу.
Он смотрел на меня долго. Потом встал. Он вырос. Запястья торчали из рукавов куртки, которую он взял год назад, и она стала ему мала, как та школьная рубашка. Он был выше меня. Мой ребёнок, который уже не был ребёнком.
Он шагнул к люку, и я шагнула за ним.
На следующий день я позвонила Валерию.
– Нашла, – сказала я.
– Что?
– Тимофея. Он на чердаке. Нашего дома. Он жил там весь год.
Тишина в трубке. Долгая, как та пауза год назад.
– Еду, – сказал Валерий.
Он приехал через полтора часа. Вошёл – всё та же широкая, неуверенная походка, всё та же великоватая куртка. Тимофей сидел на кухне и ел. Обычную еду – гречку с котлетой. Ел медленно, будто заново учился.
Валерий остановился в дверях. Смотрел на сына. Тимофей не поднимал голову. Жевал, глядя в тарелку.
– Тима, – сказал Валерий.
Тимофей не ответил.
Валерий сел напротив. Большой, в своей великоватой куртке, за моим маленьким кухонным столом. Молчал. Потом сказал:
– Я виноват. Ты звал, а я не приехал.
Тимофей поднял голову. Посмотрел на отца. И я увидела в его лице что-то, чего раньше не замечала. Не злость. Усталость. Пятнадцатилетнюю усталость от взрослых, которые любили его каждый по-своему и каждый – неправильно.
– Ты говорил «скоро», – сказал Тимофей.
– Да.
– Сто раз.
– Да.
– Почему не приехал?
Валерий потёр ладонями колени. Его руки – крупные, рабочие, с широкими костяшками – выглядели растерянными, и это было странно: руки не должны выглядеть растерянными, но его выглядели.
– Я боялся, – сказал он. – Боялся, что не справлюсь. Что будет ещё хуже. Что заберу тебя и не смогу... Не смогу быть отцом. Нормальным.
– Ты и не был, – сказал Тимофей.
Валерий кивнул. Не возразил. Не обиделся. Принял.
– Не был, – сказал он. – Но хочу.
Я стояла у стены и слушала. Спина прямая, плечи развёрнуты – привычка, которая никуда не девалась, даже когда внутри рушилось всё. Я слушала двоих людей, которых сломала своей любовью. Одного – контролем. Другого – тем, что не оставила ему места.
– Ты же обещал ему, – сказала я Валерию.
Он посмотрел на меня.
– Я знаю. Я каждый день обещал себе, что завтра. А завтра боялся ещё сильнее.
Тимофей отодвинул тарелку. Встал. Посмотрел на нас обоих – мать и отца, сидящих в кухне его детства, – и сказал:
– Мне надо побыть одному.
Он ушёл в свою комнату. Закрыл дверь. И я – впервые за годы – не пошла за ним.
Прошло две недели. Я не считала дни – они просто шли, один за другим, и каждый был немного другим, чем предыдущий.
Тимофей жил дома. Спал в своей комнате, на своей кровати. Ел за столом. Говорил мало – но говорил. Каждое утро выходил из комнаты, и я слышала его шаги в коридоре, и не бросалась навстречу, не спрашивала, куда он идёт, не проверяла, оделся ли по погоде. Стояла у плиты. Делала завтрак. Молчала.
Это было трудно. Труднее, чем контролировать. Контроль – это действие, а молчание – это выбор, и выбирать было больнее.
Телефон Тимофея лежал на его столе. Экраном вниз. Я проходила мимо его комнаты и видела – дверь приоткрыта, телефон на столе. И я не трогала его. Не заглядывала. Руки сами тянулись – проверить, посмотреть, убедиться. Но я сжимала пальцы и шла мимо.
Валерий приезжал дважды. Сидел с Тимофеем на кухне, пил чай. Они не разговаривали о главном – говорили о школе, о футболе, о новом сериале. Тимофей отвечал коротко, бормотал, глотал слова. Но отвечал. И это было больше, чем «скоро».
Следователю я позвонила в тот же день, когда нашла Тимофея. Объяснила. Он приехал, составил протокол, посмотрел на чердак. Покачал головой. Сказал: «Бывает». Мне хотелось ответить, что не бывает, что это ненормально, что мальчик год жил на чердаке своего дома, а его мать спала этажом ниже на снотворном. Но я промолчала. Потому что «бывает» – это, наверное, и правда бывает. Просто не думаешь, что с тобой.
Записку я убрала. Листок из тетради в клетку – мягкий, с расплывшимися чернилами по сгибам. Положила в ящик стола, под документы. Не выбросила. Но и перечитывать перестала.
Вечером я сидела в кухне. Было тихо. За стеной – шаги. Тимофей ходил по комнате. Туда-сюда. Тот самый ритм, о котором говорила Зоя Павловна. Тук-тук. Пауза. Тук-тук-тук.
Я слышала.
Я положила ладонь на стену. Стена была тёплой – батарея внизу, старые трубы. И за этой стеной ходил мой сын. Живой, худой, пятнадцатилетний. Ходил не над головой – рядом. На расстоянии вытянутой руки.
Я не встала. Не пошла к нему. Не постучала в дверь. Просто сидела, прижав ладонь к тёплой стене, и слушала шаги.
В этот раз я слышала.
***
Легко перепутать любовь с контролем, а присутствие — с близостью. Можно жить в двух метрах от человека и не слышать его, просто потому что слушаешь только собственный страх. Иногда самое трудное — не броситься к двери, а остаться на месте и дать другому право на его собственные шаги.
А у вас бывало так, что вы вдруг понимали — вы вроде рядом, но давно уже не слышите?
—
🔔 Чтобы не пропустить новые рассказы — включите уведомление
👍 Поддержите лайком или подпиской — для меня это важно
📱 Читайте также в Телеграм (нажмите для перехода)
То, что вы искали: