— Вы понимаете, Марина Сергеевна, я же не сумасшедшая какая-нибудь. Я нормальный, адекватный человек. Просто... ну вот скажите мне, что бы вы сделали на моём месте?
Вера Андреевна Кольцова, тридцать девять лет, сидела на краешке кресла — не откинувшись, не расслабившись, а именно на краешке, как птица, готовая взлететь. Пальцы теребили ремешок сумки, но глаза — глаза горели. Так горят глаза у людей, которые собираются рассказать лучшую историю в своей жизни.
Марина, опытный психолог, только сделала пометку в блокноте и ободряюще кивнула.
— Расскажите, Вера. Я слушаю.
— Значит, смотрите. Середина сентября. Я иду с работы — ну, знаете, как обычно, бухгалтерия, отчёты, всё это... Неважно. Решила пройтись пешком, размяться. И вот я на Патриарших. Там есть такое кафе, с верандой, стеклянной. И я вижу...
Вера сделала паузу. Театральную, выверенную. Она явно рассказывала эту историю не в первый раз.
— Витя. Светкин муж. Сидит за столиком. И напротив него — девчонка. Лет двадцать, может, двадцать два. Волосы длинные, каштановые, такие, знаете, как в рекламе шампуня. Худенькая, в платье таком... летящем. И он... Марина Сергеевна, он держит её за руку. Не просто так, а вот так...
Вера протянула свою руку над столом и сжала воображаемые пальцы — бережно, нежно, как будто в них было что-то хрупкое.
— И смотрит на неё. Вот так смотрит. Знаете, как мужчины смотрят, когда... ну... когда они по-настоящему. Не как на жену после пятнадцати лет брака, а как будто она — единственный человек в этом кафе. Во всём мире. И потом — она наклонилась к нему, и прядь упала ей на лицо, и он вот так, кончиками пальцев, убрал. Заправил за ухо. Бережно. Как что-то хрупкое.
Марина Сергеевна отметила, как изменился голос Веры. На слове «бережно» что-то дрогнуло. Что-то, чего сама Вера, вероятно, не услышала.
— И что вы почувствовали в тот момент?
— Что я почувствовала? — Вера фыркнула. — Я почувствовала, что мою подругу обманывают. Мою лучшую подругу. Светку, с которой мы с первого курса. Двадцать лет дружбы, понимаете? Двадцать лет!
— Но я спрашиваю не о мыслях. Что вы именно почувствовали? В теле? Где?
Вера моргнула. Этот вопрос ей явно не нравился.
— Ну... злость. Наверное. Вот здесь, — она прижала ладонь к груди. — Такое... жжение. Как будто мне лично в лицо плюнули. Потому что Светка — она же... она заслуживает лучшего. Она замечательная. Она...
Вера замолчала. Потом тряхнула головой, словно отгоняя ненужную мысль, и снова подалась вперёд.
— Ладно, неважно. Слушайте дальше. Я, конечно, сфотографировала их. На телефон, через стекло, качество так себе, но видно, что это Витя. Девчонку не очень видно, но это и не нужно было. Главное — руки. Вот эта его рука на её руке.
— И вы позвонили Светлане?
— Нет! — Вера даже привстала. — Нет, конечно! Что я, совсем? Прийти к подруге с одной мутной фоткой? «Привет, Свет, твой муж — козёл, вот смотри, он кого-то за руку держит». Она бы решила, что мне показалось. Или что я завидую. Нет. Мне нужны были доказательства. Железные. Неопровержимые.
Вот здесь Вера преобразилась — Марина Сергеевна это отметила. Спина выпрямилась, жесты стали чёткими, уверенными. Голос окреп. Перед психологом сидела уже не уставшая тридцатидевятилетняя женщина с тёмными кругами под глазами, а — следователь. Охотник. Человек с миссией.
— Я начала с его графика. Витя работает в консалтинговой компании, офис на Белой Площади. Я знала, во сколько он обычно выходит. Стала приезжать туда после своей работы. Садилась в машину — у меня «Солярис», серенький такой, незаметный, — и ждала. Первые два дня — ничего. Выходит, садится в свой «Мерседес», едет домой. А на третий день... — Вера подняла палец. — На третий день он поехал не домой. Он поехал на Чистые Пруды. И эта девочка вышла ему навстречу из подъезда. Они обнялись. Не как коллеги обнимаются, а... по-настоящему. И поехали куда-то вместе.
— Вы следили за ними?
— Конечно! В пробке это легко, кстати. Они заехали в ресторан на Остоженке. Я припарковалась через дорогу. Ждала два часа. Два часа, Марина Сергеевна! Потом он отвёз её обратно на Чистые. Я записала адрес. Номер подъезда. Даже этаж вычислила — окна загорелись на четвёртом.
— Два часа в машине, — повторила психолог. — После полного рабочего дня.
— Ну а что делать? Кто-то же должен был. Светка... она такая наивная. Доверчивая. Она бы никогда не поверила без доказательств.
— И сколько длилось ваше... расследование?
— Месяц. Почти ровно месяц. Двадцать семь дней, если точно. Я считала, у меня блокнот был. Специальный блокнот. С датами, временем, маршрутами. Я даже номер его машины пробила через знакомого — ну, бывший сосед в ГИБДД работает. Он мне по базе чекнул, всё чисто. Потом я нашла этот адрес на Чистых — квартира сдаётся через «Циан». Я даже хозяйке звонила, представилась риелтором, узнала, что снимает молодая девушка, студентка. Студентка! Он ей, наверное, квартиру и оплачивал!
Вера говорила быстро, захлёбываясь словами, и в какой-то момент Марина Сергеевна перестала записывать и просто смотрела. Перед ней был человек, который рассказывал о лучшем месяце своей жизни. Не о свадьбе. Не о рождении ребёнка — детей у Веры не было. Не о влюблённости. О слежке за чужим мужем.
— Вера, — мягко перебила психолог, — а как вы себя чувствовали в этот месяц? В целом? По сравнению с обычной жизнью?
— В смысле?
— Ну, вы говорили, что последние годы тяжело. Кредит, работа, одиночество. А в тот месяц?
— А... ну... — Вера задумалась. — Нормально чувствовала. Даже хорошо, если честно. У меня бессонница прошла. Я вставала в шесть утра без будильника, и мне хотелось... ну, действовать. Как будто... — она щёлкнула пальцами, подбирая слово, — как будто у меня появился смысл. Цель. Я знала, зачем я сегодня живу. Я спасала свою подругу.
Она произнесла это с такой убеждённостью, что на секунду показалось — будь в комнате зрители, они бы зааплодировали.
— Вы сказали, что бессонница прошла. А до этого давно была?
— Года три. Может, четыре. Я таблетки пила. Мелатонин, потом что-то посерьёзнее, терапевт выписывала. Не помогало особо. А тут — бах, и как рукой сняло. Я думала, это потому что много ходила пешком, свежий воздух, всё такое. Но сейчас, когда всё закончилось... вернулась. Бессонница. Хуже прежнего.
Марина Сергеевна кивнула. Пауза. Длинная, неудобная пауза, в которую Вера не знала, что вложить.
— Расскажите про тот день. Когда вы пришли к Светлане.
Вера сглотнула. И вот тут — впервые за весь приём — в её глазах мелькнуло что-то, похожее на страх.
— Это было в субботу. Двадцать первого октября. Я позвонила ей утром, сказала, что хочу заехать, привезти пирог. Ну, я правда испекла пирог. С вишней, она любит. Приехала к ним... У них дом в Барвихе, знаете? Не дом — поместье. Три этажа, участок, ландшафтный дизайн, вот это всё. Светка открыла, обрадовалась. Мы сели на кухне — у них кухня размером с мою квартиру, без преувеличения. Я чай заварила, пирог порезала... и достала телефон.
Вера замолчала. Сцепила пальцы.
— Я показала ей фотографии. Все. Семнадцать штук. Даты, время, геолокация. Скриншоты с «Циана». Записи из блокнота. Я... я разложила это всё перед ней, как улики. И сказала: «Свет, я должна тебе кое-что показать. Мне очень тяжело это говорить, но Витя тебе изменяет. Вот доказательства. Я собирала их месяц. Я хотела быть уверена на сто процентов, прежде чем...»
— И?
— Она посмотрела на фотографии. Спокойно так. Слишком спокойно. Потом подняла на меня глаза и сказала: «Вера, это Настя. Витина двоюродная сестра. Она приехала из Новосибирска поступать в магистратуру в Вышку. Витя ей помогает, снял квартиру. Я об этом знаю с августа. Мы вместе ужинали на прошлой неделе, втроём».
Тишина в кабинете стала почти осязаемой.
— Я не поверила сначала. Думала, она его покрывает. Знаете, как бывает, — женщина не хочет видеть правду, защищает мужа, «он бы никогда»... Я стала говорить ей, что это невозможно, что двоюродная сестра так не обнимается, что он ей волосы поправлял в том кафе, что...
— Он ей волосы поправлял?
— Я же говорила. В тот первый раз, на Патриарших. Она наклонилась к нему, и прядь упала на лицо, и он вот так... — Вера показала жест, и её рука дрогнула, — убрал. Заправил за ухо. Нежно так.
— Вера, вы описываете этот жест уже третий раз за сеанс. Каждый раз у вас меняется голос.
— Не понимаю, о чём вы.
— Когда вы рассказываете о слежке — вы энергичны, бодры, уверены. А когда говорите про этот жест — про то, как он убрал ей волосы, — голос становится тихим. Почти... тоскливым. Как вы думаете, почему?
Вера посмотрела на неё. Быстро. Колко. Как зверь, которого загнали в угол.
— Мы сейчас не об этом говорим. Мы говорим о том, что Светка меня вычеркнула из жизни. Она назвала меня... — голос сломался, — сумасшедшей. Токсичной. Она сказала: «Ты больная, Вера. Тебе нужен врач. Не приходи больше». И заблокировала. Везде. Телефон, вотсап, соцсети. Как будто меня нет. Как будто двадцати лет не было. Я пыталась написать ей письмо, бумажное, обычной почтой — она его вернула невскрытым. Двадцать лет дружбы, Марина Сергеевна. Всё. Из-за того, что я хотела её защитить.
Слёзы потекли — первые настоящие слёзы за весь приём. До этого были эмоции, азарт, обида, но не слёзы. Марина Сергеевна протянула салфетки. Вера взяла одну, прижала к глазам, задышала рвано.
— Вера, я хочу, чтобы вы сейчас побыли в этом. Не бегите от чувства. Что именно вы ощущаете прямо сейчас?
— Что я одна. Совсем. У меня больше нет... никого. Светка была — единственная. Мама умерла два года назад. Папа в Саратове, мы не общаемся с тех пор, как он женился на этой... неважно. Мужа нет. Детей нет. Коллеги — это коллеги, мы не дружим, мы сидим в одном офисе и делаем вид, что нам не всё равно друг на друга. И вот я сижу вечером в своей евродвушке в Бутово, которую буду выплачивать ещё восемнадцать лет, и я... — она всхлипнула, — я смотрю сериалы. Каждый вечер. По четыре серии. Потому что если я их не смотрю, то наступает тишина. А в тишине я начинаю думать. А когда я думаю...
— Что происходит, когда вы думаете?
— Я считаю. Мне тридцать девять. Через год — сорок. Детей не будет уже, наверное. Замуж я не хочу, потому что... ну кому я нужна? Бухгалтер с ипотекой и десятью лишними кило. На работе я с девяти до семи, иногда до девяти. Зарплата — не смешная, нормальная, но после ипотеки и кредита за машину остаётся на еду и «Озон». Вот и вся жизнь. Каждый день одно и то же. Утро, метро, офис, метро, сериал, мелатонин, сон. И по кругу. По кругу. По кругу.
Марина Сергеевна положила ручку. Сняла очки. Посмотрела на Веру прямо, без профессионального прищура — просто как человек на человека.
— Вера, я сейчас скажу вам кое-что. Это может быть неприятно. Вы готовы?
Вера кивнула, вытирая нос.
— Вы пришли ко мне с вопросом: «Почему подруга меня отвергла?» Но настоящий вопрос — не в этом. Давайте посмотрим на факты. Вы увидели мужчину, который держит за руку девушку. Вы не знали контекста. Вместо того чтобы позвонить подруге и спросить — просто спросить — вы начали слежку. Месяц слежки. Вы тратили на это вечера, выходные, бензин, нервы. Звонили чужим людям, представлялись риелтором, просили знакомого нарушить закон ради доступа к базам данных. Вели блокнот с маршрутами. Вера, это не поведение заботливой подруги. Это поведение человека, который был... счастлив.
Вера дёрнулась.
— Что?
— Вы сами сказали: бессонница прошла, вы вставали без будильника, у вас появился смысл. Месяц слежки — лучший месяц за последние годы вашей жизни. Не потому, что вы спасали подругу. А потому, что вы наконец что-то чувствовали. Вы были живой.
— Нет. Нет, вы не понимаете. Я хотела как лучше. Я хотела...
— Давайте попробуем честно. Вот совсем честно, Вера. Только между нами, в этом кабинете. У Светланы — большой дом. Успешный муж. Стабильность. Отпуска, которые вы видите в её историях в соцсетях. Вы сами сказали — кухня размером с вашу квартиру. А у вас — ипотека, одиночество, работа, которую вы ненавидите. Вы дружите двадцать лет. Двадцать лет наблюдаете, как ваши жизни расходятся. Она — вверх. Вы — по горизонтали. Или вам кажется, что вниз. Вы стартовали одинаково — одна общага, один факультет, одни мечты. А потом жизнь развела. Скажите мне честно: когда вы увидели Виктора с той девушкой — что вы почувствовали первым? Самым первым, до злости, до праведного гнева?
Вера молчала. Долго. Салфетка в её руках превратилась в мокрый, скатанный комок. Часы на стене тикали. Кондиционер гудел ровным белым шумом.
— Облегчение, — сказала она наконец. Шёпотом. Так тихо, что Марина Сергеевна наклонилась вперёд. — Я почувствовала облегчение. Как будто... ну вот наконец-то. Наконец-то и у неё не всё идеально. Наконец-то и она...
Она не договорила. Закрыла лицо руками. Плечи затряслись.
— Наконец-то и она — как вы, — тихо закончила Марина Сергеевна. — Вера, это не делает вас плохим человеком. Это делает вас человеком, который очень давно страдает и не позволяет себе в этом признаться. Вы так привыкли быть сильной, справляться, тянуть всё на себе, что единственный способ что-то почувствовать — прожить чужую драму. Чужая боль стала вашим антидепрессантом. Понимаете? Вам нужно было, чтобы Светлана упала с пьедестала и стала такой же несчастной, как вы. Чтобы вы могли сидеть вдвоём на кухне, пить вино и оплакивать женскую долю. Тогда вам было бы не так одиноко.
Вера подняла голову. Лицо красное, распухшее, тушь потекла чёрными дорожками по щекам. И в этот момент она выглядела не на тридцать девять, а на все пятьдесят. Усталая, выжатая, постаревшая — не годами, а жизнью.
— Но я же... я же не хотела ей зла. Правда не хотела. Я же любила Светку. Люблю.
— Одно не исключает другого. Можно любить человека и завидовать ему одновременно. Это больно, но это правда. И тот месяц слежки — он дал вам иллюзию контроля. Драйв. Ощущение, что вы вершите судьбы. Санитар леса, который выводит ложь на чистую воду. Адреналин разоблачения, азарт охотника... Это мощный стимул, Вера. Особенно для человека, который каждый вечер засыпает под сериалы, потому что боится тишины.
Вера молчала. Теребила салфетку, рвала её на мелкие кусочки, складывала на колене аккуратной кучкой — бухгалтерская привычка всё сортировать, раскладывать, сводить в порядок.
— Я думала... — начала она и осеклась. — Я думала, когда Светка узнает, она... мы бы сблизились. Она бы плакала, я бы утешала, мы бы пили вино, как раньше, в общаге, когда нам было по двадцать и всё ещё было впереди. Я бы снова была ей нужна. Понимаете? Нужна.
Это слово повисло в воздухе, как нота, взятая на разрыв.
Марина Сергеевна посмотрела на часы. Пять минут до конца сеанса. Она знала, что этих пяти минут не хватит. Что на самом деле Вере нужны месяцы терапии — может быть, годы. Что сегодня сломалась только первая стена, а за ней — целые бетонные бункеры подавленного горя, застарелого стыда и выученного одиночества.
Что Вера выйдет сейчас из кабинета, сядет в свой серенький «Солярис», доедет до своей евродвушки, закроет дверь — и останется одна. Без подруги. Без иллюзий. Без блокнота с датами и маршрутами. Без миссии. Просто одна — со своей жизнью, которая, как квартира в ипотеку, вроде бы принадлежит ей, но радости не приносит.
— Вера, — сказала Марина Сергеевна, — наше время почти вышло. Но я хочу, чтобы вы знали одну вещь. То, что вы сейчас сказали — про облегчение — это самое честное, что вы произнесли за весь час. Это больно. Чудовищно больно. Но именно с этого начинается настоящая работа. Не над подругой, не над чужим браком. Над собой. Над той пустотой, которую вы затыкали чужими драмами.
— И что мне делать? — Вера спросила это без вызова, без обычной своей бойкости. Тихо. По-детски. Как будто ей снова шесть и она не знает, зачем утром вставать.
— Приходить сюда. Разговаривать. Не про Светлану, не про Виктора, не про двоюродную сестру из Новосибирска. Про вас. Про Веру Андреевну Кольцову, тридцати девяти лет, которая заслуживает собственной жизни, а не чужой.
Вера встала. Одёрнула юбку. Привычным жестом поправила волосы — и замерла, поймав себя на том самом движении, которое столько раз описывала: рука, убирающая прядь за ухо. Бережно. Только некому было это сделать за неё. Ни одному мужчине за последние десять лет не приходило в голову протянуть руку и заправить ей волосы за ухо. Нежно. Как что-то дорогое.
Она молча положила деньги на стол — четыре тысячи, купюрами по тысяче, отсчитанными заранее, ровной стопкой, потому что Вера Андреевна Кольцова, бухгалтер, всегда считала точно. Каждый рубль — на счету. Ипотека, кредит, бензин, продукты, и вот ещё теперь — психолог. Ещё одна строка в таблице расходов, ещё одна дыра в бюджете, который и без того трещит по швам.
— В следующий четверг? — спросила Марина Сергеевна.
Вера кивнула. И вышла.
В коридоре она достала телефон. Машинально, как делала уже сотни раз за последние недели, открыла мессенджер. Контакт «Светуля» — с улыбающимся смайликом, который Вера когда-то сама поставила. Серый. Заблокированный. Мёртвый. Последнее сообщение, отправленное Верой двадцать три дня назад:
«Свет прости меня я не хотела пожалуйста давай поговорим я всё объясню пожалуйста».
Без знаков препинания — потому что руки тряслись, и буквы плыли перед глазами, и некогда было ставить запятые, когда рушится последнее, что у тебя есть.
Прочитано. Без ответа.
Вера закрыла телефон, сунула в сумку и пошла к лифту. Каблуки стучали по кафельному полу — ровно, размеренно, как метроном, отсчитывающий пустые секунды жизни, в которой больше некого спасать. Лифт приехал, двери разъехались. Внутри — зеркало. Вера посмотрела на своё отражение: женщина с потёкшей тушью, в немодном пиджаке, с сумкой, купленной три года назад на распродаже. Тридцать девять лет. Ни мужа. Ни детей. Ни подруги. Ни блокнота с маршрутами.
Двери закрылись. Лифт поехал вниз.
На улице Вера села в свой серенький «Солярис», пристегнулась, положила руки на руль. Включила навигатор, хотя дорогу до дома знала наизусть — утро, метро, офис, метро, сериал, мелатонин, сон. По кругу. Навигатор ровным голосом сообщил, что до дома сорок семь минут с учётом пробок. Сорок семь минут тишины, которую нечем заполнить.
Она могла бы включить радио. Могла бы позвонить кому-нибудь, но звонить было некому. Могла бы заплакать, но слёзы кончились ещё в кабинете, все до одной, и теперь внутри было сухо и гулко, как в пустой квартире, из которой вынесли мебель.
Вера завела двигатель и выехала со стоянки. Впереди были сорок семь минут. Потом — вечер. Потом — ночь. Потом — утро, ничем не отличимое от вчерашнего.
Спасать нужно было себя. Она это поняла. Умом — поняла. Но понять и сделать — это два разных глагола, между которыми иногда лежит целая жизнь.
А иногда — пропасть, на дне которой уже никого нет.