Я работаю проводницей тридцать два года. Маршрут Новосибирск - Адлер могу проехать с закрытыми глазами. Знаю каждый полустанок, каждый поворот, где качнёт вагон, а где загремят стаканы в подстаканниках.
Мне пятьдесят четыре. Коллеги зовут просто - Ивановна.
В тот рейс, в феврале, я заступила с температурой 37,2. Не то чтобы меня это когда-нибудь останавливало. Выпила парацетамол, повязала горло шерстяным шарфом под форму и пошла встречать пассажиров.
Вагон плацкартный, восемнадцатый. Народу в феврале немного - ехали двадцать три человека. Студенты, вахтовики, бабушка с внуком, мужчина в дорогом пальто, которому, видимо, не досталось купе. Он посмотрел на свою полку с выражением человека, которого обманули, но промолчал.
Я раздала бельё, протопила титан, прошлась по вагону. Всё как обычно. Поезд тронулся в 22:40, и к полуночи вагон затих.
Заметила я это около часа ночи.
Сидела у себя в служебке, заполняла документы. Дверь в коридор оставляю всегда открытой, чтобы слышать вагон. И услышала.
Тихий стук из третьего купе. Ритмичный. Тишина. Потом снова стук.
Встала, прошла по коридору. На нижней боковой полке лежал мальчик лет десяти - тот самый, с бабушкой. Бабушка спала на соседней полке, отвернувшись к стене.
Мальчик не спал. Стучал костяшками пальцев по стенке вагона, тихонько, механически. Глаза открыты, смотрит в потолок.
«Ты чего не спишь?» - спрашиваю негромко.
Перестал стучать. Посмотрел на меня. Глаза у него были странные - не заплаканные, но какие-то пустые, взрослые.
«Не хочу».
«Чаю хочешь?»
Подумал и кивнул.
Налила ему чай в стакан с подстаканником, положила два сахара и печенье - своё, из служебки. Мальчик сел, закутался в одеяло. Худой, ключицы торчат.
«Меня Тамара Ивановна зовут. А тебя?»
«Лёша».
«Далеко едешь, Лёша?»
«В Краснодар. К папе».
«А мама?»
Дунул на чай. Не ответил.
Я не стала спрашивать ещё раз. Тридцать два года работаю с людьми и давно научилась слышать то, что не говорят. Посидела рядом, пока он пил чай, потом забрала стакан.
«Ложись давай. Утром блинчики будут в вагоне-ресторане».
«Не будут. Бабушка сказала, что в ресторане дорого».
«Ну, посмотрим».
Лёша лёг. Я вернулась в служебку.
Утром выяснилось, что бабушка - не бабушка.
То есть бабушка настоящая - Зинаида Павловна, шестьдесят девять лет, село Тальменка. Но по документам ребёнок записан на отца, а у бабушки при себе только свидетельство о рождении Лёши и ни одной доверенности.
Я заметила это, когда проверяла документы внимательнее, перед большой станцией. Формально, по правилам, должна была обратить внимание ещё при посадке. Не обратила - темнота, спешка, толпа.
Подошла к Зинаиде Павловне. Та сидела на полке, прямая, как жёрдь, и кормила Лёшу варёными яйцами из пакета.
«Зинаида Павловна, можно вас на минутку?»
Вышли в тамбур. Прикрыла дверь.
«У вас доверенность на ребёнка есть?»
Сжала губы. Потом сказала: «Нету».
«А отец знает, что вы едете?»
Пауза. Длинная. Бабушка смотрела в окно на проносящиеся берёзы, облепленные снегом.
«Невестка пьёт. Третий месяц пьёт. Лёшка в школу ходил голодный. Учительница мне позвонила. Я приехала, а там...»
Я понимала.
«Забрала его. К сыну везу. Сын нормальный, работает. Они с невесткой два года как развелись».
«А сыну звонили?»
«Звонила. Он сказал - вези. Но он на вахте сейчас, встретить не сможет. Соседка его обещала встретить».
Я потёрла переносицу.
Ситуация дрянная. Формально передо мной женщина без документов, которая везёт чужого ребёнка. Неважно, что бабушка. По бумагам - никто. Мало ли что скажет. Я обязана сообщить начальнику поезда, а тот вызовет полицию на ближайшей станции. Ребёнка могут снять с поезда. Отправят в приют или обратно к матери.
К матери, которая пьёт.
«Сын может хотя бы заявление прислать? По электронной почте, как угодно?»
«Какая электронная почта. У меня телефон кнопочный. У сына, наверное, есть».
«Номер сына дайте».
Зинаида Павловна продиктовала номер. Набрала со своего телефона. Гудки. Потом грубый мужской голос, на фоне шум.
«Алло?»
«Здравствуйте. Вас беспокоит проводник поезда номер 140. Ваша мать едет к вам с вашим сыном Алексеем. Вы в курсе?»
«Да, в курсе. А что случилось?» Голос сразу напрягся.
«Пока ничего. Но у вашей матери нет доверенности на ребёнка. Нужно что-то, хоть какой-то документ. Можете написать заявление и прислать фото паспорта?»
«Куда прислать?»
Продиктовала свой номер. Через двадцать минут в WhatsApp пришло корявое фото паспорта и голосовое сообщение: «Я, Кравцов Дмитрий Алексеевич, подтверждаю, что мой сын Алексей Дмитриевич Кравцов следует с моей матерью Кравцовой Зинаидой Павловной. Прошу...» Дальше он сбился и начал заново. На втором дубле получилось лучше.
Я сохранила всё. Это, конечно, не доверенность. Юридической силы ноль. Но хоть что-то.
На станции Петров Вал в вагон вошёл линейный полицейский. Плановая проверка. Молодой, розовощёкий, с папкой. Я его знала, он регулярно дежурил на этом участке.
«Здравствуйте, Тамара Ивановна. Как обстановка?»
«Нормально. Тихий рейс».
Он прошёл по вагону, посмотрел документы у нескольких пассажиров. Задержался у третьего купе. Попросил документы у Зинаиды Павловны.
Бабушка достала паспорт и свидетельство о рождении Лёши. Руки у неё подрагивали, и полицейский это заметил.
«А вы кем ребёнку приходитесь?»
«Бабушка я».
«Доверенность от родителей?»
«Нету...»
Полицейский посмотрел на меня. Я стояла в коридоре с самым спокойным лицом, на которое была способна.
«Андрей Сергеич, можно вас на два слова?»
Вышли в тамбур. Показала ему телефон - фото паспорта отца, голосовое сообщение. Рассказала ситуацию. Коротко, без эмоций.
Полицейский послушал голосовое. Посмотрел фото. Посмотрел на меня.
«Тамара Ивановна, вы же понимаете, что это не документ».
«Понимаю».
«Я должен снять ребёнка и передать в органы опеки до выяснения».
«Знаю».
«И бабушку задержать для проверки».
«Знаю».
Он убрал папку под мышку. Потёр подбородок.
«Мальчик в каком состоянии?»
«Худой. Тихий. Не из тех, кто плачет. Видно, что настрадался».
«Мать пьёт, говорите?»
«Учительница бабушке звонила. Ребёнок ходил в школу голодный».
Молчал. Поезд покачивался, за окном тянулась степь, серая и плоская.
«Значит так. Я позвоню отцу, проверю по базе. Если судимостей нет, если он в родительских правах - запишу, что провёл проверку, ребёнок следует с родственницей, отец уведомлён. Контакт отца зафиксирую. Для опеки по месту прибытия оставлю рапорт, пусть проверят условия».
Помолчал.
«Но если что-то вскроется - мне голову снимут. И вам тоже».
«Я в курсе».
Он позвонил отцу. Разговаривал минут десять. Проверил по базе, всё чисто. Отец в правах, мать тоже пока в правах, но, со слов бабушки, соседей и учительницы, ситуация аховая. Полицейский всё записал, дал бабушке расписаться на каком-то бланке, кивнул мне и вышел на следующей станции.
Зинаида Павловна после этого ушла в туалет и долго оттуда не выходила. Когда вернулась, глаза были красные, но лицо спокойное.
После обеда сходила в вагон-ресторан. Купила два блинчика с мясом за свои деньги. Принесла Лёше.
«Тамара Ивановна, не надо», - сказала бабушка.
«Я два взяла и не осилю. Не пропадать же».
Лёша посмотрел на бабушку. Та кивнула. Мальчик ел медленно, аккуратно, придерживая блинчик двумя руками, как держат что-то ценное.
Я отвернулась и пошла по вагону - протирать поручни.
Ночью снова не могла заснуть. Температура поднялась. Выпила ещё таблетку, сидела в служебке, смотрела на проплывающие огни за окном.
На четвёртой полке в конце вагона ворочался мужчина в дорогом пальто. Он весь день ходил мрачный, разговаривал по телефону приглушённым голосом. Я слышала обрывки: «я же говорил», «поздно», «да пошёл ты». Не лезла. Не моё дело.
Около двух ночи он пришёл в служебку.
«Можно чаю?»
«Садитесь».
Налила. Он сел напротив, обхватил стакан руками. Лицо серое, под глазами мешки.
«Вы давно проводницей?»
«Тридцать два года».
«И как? Не надоело?»
Я пожала плечами.
«Бывает. А вы кем работаете?»
«Юрист. Был. Уволился. Еду к маме в Ростов». Он усмехнулся. «В пятьдесят два года еду к маме. Смешно, да?»
«Не смешно».
«Жена ушла. Партнёр кинул. Квартиру продаю, чтобы покрыть долги. В плацкарте еду, потому что на купе денег жалко. А раньше бизнес-классом летал».
«Бывает».
Он посмотрел на меня с удивлением.
«Вам не интересно?»
«Мне интересно. Но я вам не психолог и не подруга. Чаем напою, послушаю. Советов давать не буду, не моё дело».
Помолчал. Потом вдруг рассмеялся - тихо, чтобы не разбудить вагон.
«Знаете, за последний месяц вы первый человек, который не стал мне ничего советовать».
«Пейте чай, остынет».
Выпил, поблагодарил и ушёл. Я вымыла стакан.
Утром следующего дня, за три часа до Краснодара, случилось происшествие.
Вагон дёрнуло - резко, с визгом тормозов. Экстренное торможение. Я стояла в коридоре и едва удержалась за поручень. С верхних полок полетели сумки, кто-то закричал.
Прошла по вагону быстро, цепко, как делала это десятки раз. Проверила каждое купе. Студенты в порядке, испуганы, но целы. Вахтовики матерятся, один ударился лбом о полку - шишка. Зинаида Павловна прижала к себе Лёшу. Мужчина в пальто сидит на полке, держится за край.
«Все на местах! Никто не выходит!»
Когда надо, у меня голос такой, что подчиняются даже пьяные десантники в день ВДВ. Тридцать два года практики.
Вышла в тамбур. Связалась с начальником поезда по рации. На путях машина. Кто-то застрял на переезде. Поезд остановился в поле. Ждали сорок минут.
Вернулась в вагон. Успокоила пассажиров, раздала чай, осмотрела шишку вахтовика - ничего серьёзного, - усадила обратно бабушку с Лёшей.
Лёша сидел молча. Потом вдруг сказал: «Тамара Ивановна, а вам не страшно?»
«Страшно. Но мне некогда бояться, мне работать надо».
Мальчик подумал и кивнул. Как будто это было самое правильное, что он слышал за долгое время.
В Краснодар приехали с опозданием на час. На перроне стояла полная женщина с табличкой «КРАВЦОВЫ» - соседка отца.
Зинаида Павловна вышла, держа Лёшу за руку. Обернулась на меня.
«Спасибо вам».
«Не за что. Счастливо».
Она хотела сказать что-то ещё, но не сказала. Кивнула и пошла. Лёша тоже обернулся - один раз, быстро. Поднял руку. Не помахал даже, просто поднял. Я подняла руку в ответ.
Мужчина в пальто вышел в Ростове, за три часа до этого. На прощание пожал мне руку, неожиданно крепко, и ничего не сказал.
До Адлера оставалось ещё шесть часов. Вагон опустел наполовину, потом заполнился новыми людьми. Я раздала бельё, протопила титан, прошлась по вагону.
Температура 37,8.
Выпила парацетамол и села заполнять документы.
За окном потянулись горы - серые, в снежных шапках. Я не смотрела. Видела их тысячу раз. Писала в журнале: «Рейс без существенных замечаний. Экстренное торможение на 1478-м километре, пострадавших нет».
Про Лёшу, бабушку и юриста в пальто в журнале ничего не было. Это не помещалось ни в какие графы.
Допила остывший чай, поморщилась и пошла мыть стаканы.
Поезд шёл дальше.