В деревне Старые Пни, что затерялась в лесах Костромской области, говорили: «Без Роданиных и дождь не вовремя пойдет, и корова не отелится». Роданины слыли потомственными колдунами — не ярмарочными шарлатанами, гадающими на картах, а настоящими, «сильными». Дар передавался по мужской линии, от отца к сыну, и обрывать эту цепь запрещалось: иначе сам Род рассыпался бы в прах. В роду действовал неписаный закон: сила дается не для того, чтобы вредить, а чтобы хранить равновесие между мирами.
Последним в роду остался Данила — молодой мужик лет двадцати семи, высокий, черноволосый, с глазами цвета болотной воды. Дар бродил в нем хмельной брагой, силы было много, но в отличие от некоторых предков, Данила вырос человеком честным и справедливым. Дед его, старый Родан, перед смертью только головой кивал: «Крепкий в тебе корень, Данька. Силу чуешь и вес понимаешь. Не упадешь».
Той зимой в деревне случилась беда. Захворала маленькая Вера, дочка городских, поселившихся на окраине два года назад. Девочке было семь лет — тоненькая, как тростинка, с огромными серыми глазами и светлыми косичками. Она часто носила Даниле молоко, когда мать просила, и всегда звонко кричала: «Дядь Даня, здравствуйте!» В ней было столько жизни, что она, казалось, светилась изнутри.
И вдруг этот свет начал гаснуть.
Вера слегла в одночасье. Врачи из районной больницы только руками разводили: анализы хорошие, а ребенок тает на глазах. Местная знахарка, баба Шура, переступив порог, побледнела и отказалась лечить, лишь прошептала матери: «Это не хворь, милая. Это порча на выпивание жизни. Кто-то очень сильный хочет твою девочку в землю уложить».
Мать Веры, Наталья, рыдала три дня, а на четвертый, отчаявшись, пошла к Даниле. Роданиных в деревне побаивались, но в беде всегда шли к ним.
Данила сразу увидел на Вере чужую метку: тонкая черная нить тянулась от ее сердца куда-то за околицу, в сторону заброшенного дома у старого кладбища.
— Кто к вам вхож был перед болезнью? — спросил он Наталью. — Кто часто заходил, с Верой играл, подарки давал?
Наталья перебирала в памяти всех и вдруг побледнела еще сильнее:
— Подруга... Ленка. Ленка Ковалева. Мы с ней в школе дружили, она в город уехала, а полгода назад вернулась, мужа бросила. Говорила, что детей хочет, а Бог не дает. Зачастила ко мне, с Верочкой возилась, игрушки ей дарила... Да разве ж можно такое подумать?
— Можно, — глухо ответил Данила. — Зависть — страшная сила. А если у человека еще и знания есть — беда.
Ленка Ковалева действительно не просто так в деревню вернулась: в городе она связалась с каким-то оккультным кружком, научилась темным обрядам. Не имея своих детей, она решила украсть чужую жизнь, перетянуть на себя тонкую нить детской судьбы, чтобы через эту нить самой забеременеть.
Ритуал требовал чистой души. Верочка подходила идеально.
В ночь на Ивана Купалу, когда границы между мирами истончаются, Ленка пришла на могилу некрещеного младенца на старом кладбище. Там она разложила черные свечи, достала фотографию Веры, которую выпросила у Натальи под предлогом «на память», и начала читать заклинание на выворот.
Данила почувствовал этот обряд за версту. Воздух в его избе заледенел, домовой забился в подпол, а в печи сами собой погасли угли. Он понял: медлить нельзя. Вышел на крыльцо, посмотрел в сторону кладбища и увидел, как над ним закручивается воронка — серая, с багровыми всполохами. Ленка уже почти завершила обряд, почти привязала душу Веры к себе.
— Не по-людски, — прошептал Данила. — Не по-божески и не по-чертовски. Просто подло.
Данила пошел на кладбище один. Не с кулаками, не с проклятиями — с чистым сердцем и верой в справедливость.
Ленка стояла в круге из свечей, растрепанная, с безумным блеском в глазах. Фотография Веры лежала у ее ног, а в руках она сжимала клинок, которым только что порезала палец, смешивая свою к**вь с землей с могилы.
— Не подходи! — закричала она, увидев Данилу. — Я почти закончила! Эта девка мне нужнее! Мне ребенка надо! У нее вся жизнь впереди, а мне уже тридцать пять! Пусть поживет за меня, а я за нее рожу!
— Ты слышишь себя? — тихо спросил Данила. — Ты хочешь украсть у ребенка жизнь, чтобы создать другую. Понимаешь: это зло вернется к тебе сторицей? Тот ребенок, которого ты родишь через эту подлость, будет мучиться всю жизнь. Потому что на нем останется печать воровства.
— Мне плевать! — взвизгнула Ленка. — Я хочу ребенка!
Она продолжила читать заклинание, и Данила увидел, как серая нить, тянущаяся от Веры, запульсировала, наливаясь чернотой. Девочка в тот момент дома захрипела, заметалась на кровати — душа рвалась из тела.
Данила не стал читать встречное заклинание. Он поступил иначе: вышел за круг Ленки, встал на колени прямо на сырую кладбищенскую землю и обратился к Хозяину Нижнего мира.
— Ты меня слышишь? — громко спросил он. — Я, потомственный колдун Данила Родан, прошу твоего суда. Здесь хотят украсть душу невинного ребенка ради корысти. Это нарушает закон равновесия. Рассуди нас.
Земля под ногами дрогнула. Ленкин круг свечей погас сам собой, хотя ветра не было. Из могильной ямы рядом с ней пахнуло жаром преющей листвы и сладковатым запахом тления.
— Зачем пришел, честный? — спросил Голос, вибрирующий в костях. — Ты же знаешь: в дела живых мы не вмешиваемся.
— Вмешиваетесь, когда живые лезут в ваш мир без спросу, — ответил Данила. — Она украла. Воспользовалась вашей силой без разрешения. Разве не за это вы лишаете дара?
Тишина повисла над кладбищем. Ленка замерла, не в силах пошевелиться, клинок выпал из ее рук.
— Суди, — наконец произнес Голос. — Ты человек. Тебе и судить. Докажешь, что она виновата, — правда твоя. Ошибешься — поплатишься своим даром.
Данила понял: это испытание. Хозяин Нижнего мира проверяет его не на силу, а на правду. Он подошел к Ленке, посмотрел ей в глаза и спросил всего один вопрос:
— Ты готова поклясться своей кровью, что не желаешь Вере зла? Что просто ошиблась? Поклянись сейчас — и я отпущу тебя.
Ленка открыла рот, чтобы соврать, но слова застряли в горле. Врать перед лицом Нижнего мира нельзя — ложь обжигает язык, сворачивается в глотке змеей.
— Я... я... — залепетала она, и вдруг из ее рта, из носа, из глаз потекла черная жижа. Та самая, что она впустила в себя во время обряда.
Земля под ней разверзлась, и Ленка провалилась по пояс в могильную яму. Она закричала, забилась, но Данила протянул руку и вытащил ее обратно.
— Хватит, — сказал он Голосу. — Она уже наказана тем, что ты показал свою власть. Отпусти ее. Она уедет из деревни и никогда больше не подойдет к детям. Правда, Лена?
Ленка, трясущаяся, перепачканная землей, закивала, не в силах вымолвить ни слова.
— Ты отпускаешь ее? — удивился Голос. — Она же враг.
— Она несчастная женщина, — ответил Данила. — Зло само накажет ее. Моя задача — восстановить равновесие, а не мстить.
Данила вернулся в дом Веры. Девочка лежала бледная, почти прозрачная. Серая нить все еще тянулась от нее к кладбищу, но теперь истончилась, почти порвалась.
— Что делать? — спросила Наталья, глотая слезы.
— Верить, — ответил Данила. — И любить.
Он сел у кроватки, взял холодную ручку девочки в свою и начал не заклинания читать, а просто шептать слова утешения — так, как умеют только настоящие знахари. Он звал ее душу обратно не силой, а теплом. Рассказывал, как светит солнце, как цветут яблони, как мама ждет, чтобы завтрак сварить.
Нижний мир молчал. Хозяин наблюдал.
И вдруг девочка вздохнула. Глубоко, по-настоящему. Щеки ее порозовели, глаза открылись, и она слабо улыбнулась:
— Дядь Даня... А мама правда блины испечет?
Наталья разрыдалась и упала на колени, обнимая дочь. Данила вышел на крыльцо, сел на ступеньку и долго смотрел на звезды. Дар никуда не делся: он гудел в нем ровно и спокойно, как хорошо настроенный инструмент.
Хозяин Нижнего мира не тревожил его. Только легкий ветер прошелестел из-за околицы: «Сумел доказать, честный. Не напрасна была твоя правда. Живи».
Ленка Ковалева уехала из деревни на следующее утро. Говорили, ушла в монастырь где-то на севере, отмаливать грехи. Забеременела она или нет — никто не знал. Да и не интересно это никому.
Вера поправилась, через месяц уже бегала по улице, косички снова стали золотыми, а смех — звонким. Она по-прежнему носила Даниле молоко и кричала: «Дядь Даня, здравствуйте!».
Данила остался жить в Старых Пнях. Лечил людей, помогал советом, мирил поссорившихся. Иногда приезжали к нему из города, из области, даже из Москвы — слух о честном колдуне разошелся далеко. Он не искал славы, не брал много денег, не хвастался силой. Просто делал свое дело — хранил равновесие между мирами, как завещали предки.
Иногда, в тихие вечера, когда за окном выла вьюга, Данила садился на крыльцо, смотрел на дом соседей, где горел теплый свет, и слушал тишину. В ней больше не было плача украденной души. Только покой.
Он не обманывал смерть и не воровал чужих жизней. Он просто однажды не дал злу победить. И за это ему простилось всё, в чем когда-либо могли упрекнуть его предки.
Потому что настоящая сила колдуна — не в умении проклясть или убить. А в умении защитить, когда никто другой не может. И в готовности заплатить за это своим спокойствием, своей кровью, а если надо — и жизнью.
***
Мораль: Зависть — страшный яд, который отравляет не только того, на кого направлен, но и того, кто его носит в себе. Истинная сила не в том, чтобы брать чужое, а в том, чтобы защищать слабого. И даже Нижний мир уважает тех, кто хранит верность правде, а не выгоде.