Меня зовут Михаил Петрович Громов, и в девяносто третьем году мне исполнилось сорок два. Наш городок Светлогорск затерялся где-то между Тулой и Калугой, и до перестройки здесь жили почти тридцать тысяч человек. Теперь, когда завод встал, осталось едва ли двадцать. Остальные разъехались кто куда — в Москву на заработки, в деревни к родственникам, а некоторые просто исчезли, растворились в этом новом, непонятном времени.
Я работал на заводе “Красный металлист” с восемнадцати лет. Начинал учеником токаря, потом стал мастером, затем начальником цеха. Двадцать четыре года жизни отдал этим стенам, этим станкам, этому запаху машинного масла и раскалённого металла. Завод был моей второй семьёй, а может, и первой — потому что дома я бывал реже, чем в цеху.
Жена моя, Татьяна, всегда относилась к этому с пониманием. Она работала в школе учительницей начальных классов и тоже часто задерживалась — проверяла тетради, готовилась к урокам. Мы встречались вечерами на кухне, обменивались новостями, иногда смотрели телевизор. Это была тихая, спокойная жизнь, которая казалась мне настоящим счастьем.
Дочь наша, Катя, родилась в семьдесят пятом. Она росла умной, красивой девочкой с материнскими серыми глазами и моими тёмными волосами. В детстве она любила сидеть у меня на коленях, пока я читал ей сказки. Потом, когда подросла, стала отличницей в школе, занималась в музыкальной школе на фортепиано. Учителя пророчили ей большое будущее, говорили, что с такими способностями надо поступать в консерваторию.
А потом наступил девяносто первый год, и всё рухнуло.
Сначала исчезли деньги. Те накопления, что мы откладывали на свадьбу дочери, на новую мебель, на отпуск у моря — всё превратилось в бумагу. Потом начали задерживать зарплату. Сначала на месяц, потом на два, потом на полгода. Мы получали какие-то продуктовые наборы — тушёнка, сгущёнка, крупы. Этим и жили.
Татьяне платили ещё хуже. Учителям вообще перестали платить к девяносто второму году. Она стала подрабатывать репетиторством, но желающих было мало — у людей просто не было денег.
Катя к тому времени окончила школу с золотой медалью. Мы так гордились ею, так верили, что она вырвется из этого умирающего городка, поступит в московский вуз, станет музыкантом или врачом, или кем захочет. Но денег на обучение не было, на жизнь в столице — тем более. Она осталась в Светлогорске и устроилась продавщицей в ларёк на рынке.
Помню, как она плакала в тот первый день, когда вернулась с работы. Руки её были красными от холода — стояла за прилавком в неотапливаемом павильоне по десять часов. Она говорила, что это временно, что скоро всё наладится. Я верил ей. Я хотел верить.
Завод окончательно встал в феврале девяносто третьего. Директор собрал нас в актовом зале и объявил, что предприятие банкротится. Нам пообещали выплатить долги по зарплате, когда продадут оборудование. Никто не верил, но все кивали — других вариантов не было.
Я вышел из заводских ворот и посмотрел на серое февральское небо. Мне было сорок два года, и я понятия не имел, как жить дальше.
Глава 2. Перемены
После закрытия завода я несколько недель просто сидел дома. Не мог заставить себя выйти, искать работу, что-то делать. Татьяна смотрела на меня с тревогой, но молчала — она понимала, что происходит. Двадцать четыре года я строил свою жизнь вокруг завода, и теперь эта жизнь обрушилась, как здание с выбитым фундаментом.
Катя продолжала работать в ларьке, но деньги, которые она приносила, едва хватало на еду. Владелец ларька, азербайджанец Рафик, задерживал зарплату и постоянно кричал на продавщиц. Несколько раз дочь возвращалась в слезах, и я сжимал кулаки от бессилия. Хотелось пойти и разобраться с этим Рафиком, но я понимал — тогда Катя потеряет работу, а другой в городе просто нет.
К весне я всё-таки нашёл занятие. Бывший коллега по заводу, Серёга Кузнецов, предложил мне работать с ним — чинить машины в гараже. Серёга был толковым автомехаником, но один не справлялся с потоком клиентов. Машин в городе становилось всё больше — кто-то пригонял из Москвы битые иномарки, кто-то реанимировал старые “Жигули”. Платили наличными, и это было главное.
Работа оказалась тяжёлой — целый день на ногах, в холодном гараже, с негнущимися от мороза пальцами. Но я был благодарен за неё. По вечерам приходил домой уставший, но с деньгами. Татьяна встречала меня горячим ужином, и мне казалось, что жизнь налаживается.
Катя тоже, казалось, изменилась. Она стала реже плакать, стала как-то спокойнее, увереннее. Покупала себе новые вещи — кофточки, туфли, косметику. Я думал, что Рафик наконец-то начал нормально платить, и радовался за дочь.
Татьяна первая заметила неладное. Однажды вечером, когда Катя ушла гулять, жена отвела меня на кухню и закрыла дверь. Лицо у неё было белое, как мел. Она сказала, что видела Катю сегодня днём возле гостиницы “Турист”. Дочь садилась в чёрную иномарку к какому-то мужчине. Я не понял, в чём дело. Может, знакомый подвёз? Татьяна покачала головой. Она сказала, что Катя была одета не так, как обычно — короткая юбка, яркая помада, высокие каблуки. И что это не первый раз. Соседка, тётя Валя, тоже видела её возле гостиницы. Несколько раз.
Я отказывался верить. Моя Катя, моя девочка, которая играла Шопена и мечтала стать врачом — не может быть. Это какая-то ошибка, путаница. Я накричал на Татьяну, обвинил её в том, что она слушает сплетни. Мы поругались впервые за много лет.
Но ночью я не мог уснуть. Лежал, смотрел в потолок и вспоминал последние месяцы. Откуда у Кати деньги на новую одежду? Почему она стала поздно возвращаться? Почему уволилась из ларька — я ведь даже не спросил, на что она теперь живёт?
Утром я решил узнать правду. Какой бы страшной она ни была.
Глава 3. Правда
Я проследил за Катей. Звучит ужасно — отец следит за собственной дочерью, как какой-то частный детектив из американского фильма. Но я должен был знать. Должен был увидеть своими глазами, чтобы либо успокоиться, либо… Я не знал, что буду делать, если Татьяна окажется права.
В тот день Катя вышла из дома около полудня. Сказала, что идёт к подруге. На ней было обычное платье, никакой косметики. Я подождал пару минут и пошёл следом, держась на расстоянии. Она шла по знакомым улицам, мимо школы, где когда-то училась, мимо музыкальной школы, где играла свои гаммы. Потом свернула к автобусной остановке.
Я спрятался за киоском и смотрел, как она достала из сумки маленькое зеркальце и начала краситься. Яркая помада, тушь, румяна. Потом сняла платье — под ним оказалась та самая короткая юбка и обтягивающий топ. Она засунула платье в сумку, достала туфли на каблуках и переобулась.
Я стоял и смотрел на это превращение. Моя дочь, моя маленькая Катя, которую я качал на руках, которой пел колыбельные — она исчезала прямо на моих глазах. Вместо неё появлялась другая женщина, чужая и незнакомая.
Она села в автобус, который шёл к гостинице “Турист”. Я не поехал за ней. Не смог. Ноги подкосились, и я сел прямо на бордюр, не обращая внимания на грязь. Сидел и смотрел, как автобус уезжает, увозя мою дочь к той жизни, о которой я боялся даже думать.
Домой я вернулся только к вечеру. Бродил по городу, не замечая ничего вокруг. В голове крутились какие-то обрывки мыслей, воспоминания. Катя в белом платье на выпускном, с золотой медалью на груди. Катя играет концерт Рахманинова на школьном вечере. Катя бежит ко мне через двор, маленькая, с косичками, кричит: “Папа, папа!”
Татьяна ждала меня на кухне. Она всё поняла по моему лицу и заплакала. Мы сидели рядом, держались за руки и молчали. Слова были не нужны.
Катя пришла поздно ночью, около двух. Я не спал, сидел в темноте в большой комнате. Она тихо открыла дверь, пытаясь не шуметь, и вздрогнула, когда увидела меня.
Я спросил её прямо. Без обиняков, без подготовки. Спросил, чем она занимается возле гостиницы “Турист”. Катя замерла. Потом опустилась на стул напротив меня и начала говорить. Сначала тихо, потом громче, потом уже сквозь слёзы.
Она рассказала про Рафика, который не просто задерживал зарплату — он требовал от продавщиц “дополнительных услуг”. Те, кто соглашался, получали больше денег. Катя сначала отказывалась, но потом… Потом она увидела, как мы с Татьяной считаем копейки, как мать продаёт свои золотые серьги, чтобы купить еды. И согласилась.
Один раз превратился в два, потом в десять, потом она уже перестала считать. Потом кто-то из клиентов Рафика предложил ей работу у гостиницы — там платили больше. Она согласилась.
Я слушал и чувствовал, как что-то умирает внутри меня. Не злость — злость пришла позже. Просто пустота.
Глава 4. Разлом
После той ночи наш дом перестал быть домом. Он стал местом, где жили трое чужих людей, связанных только общими стенами и общим горем. Татьяна почти перестала разговаривать — ходила как тень, готовила еду, убирала, но глаза её были пустыми. Катя старалась не попадаться мне на глаза, уходила рано, приходила поздно, закрывалась в своей комнате.
Я пытался с ней поговорить. Несколько раз. Говорил, что мы что-нибудь придумаем, найдём выход, что не надо так. Катя слушала молча, потом качала головой и уходила. Однажды она сказала мне страшные слова — что уже поздно, что она не может вернуться к нормальной жизни, что никто не возьмёт её на работу, потому что весь город знает. И что эти деньги — единственное, чем она может помочь семье.
Я ударил её тогда. Впервые в жизни поднял руку на собственного ребёнка. Пощёчина получилась несильной, но Катя смотрела на меня так, будто я ударил её ножом. Потом молча ушла в свою комнату и не выходила три дня.
Татьяна винила меня. Не говорила прямо, но я видел это в её глазах. Если бы я больше зарабатывал, если бы не потерял работу, если бы был лучшим отцом — Кате не пришлось бы идти на улицу. Я и сам так думал. По ночам лежал без сна и прокручивал в голове все свои ошибки, все упущенные возможности. Надо было уехать из этого проклятого городка, когда ещё было можно. Надо было найти работу в Москве, в Туле, где угодно. Надо было…
К лету наши отношения с Татьяной окончательно разладились. Мы спали в разных комнатах, почти не разговаривали. Она стала часто уходить по вечерам — говорила, что к подруге или в церковь. Я не проверял, не следил. Мне было уже всё равно.
А потом появился Геннадий Сергеевич.
Его звали Геннадий Сергеевич Волков, и он был директором новой фирмы, которая скупала остатки заводского оборудования. Высокий, представительный мужчина лет пятидесяти, с седыми висками и дорогими часами на запястье. Он приехал в наш город весной и остановился в той самой гостинице “Турист”.
Татьяна познакомилась с ним случайно — он искал репетитора по английскому для своего сына. Кто-то порекомендовал ему мою жену, и он пришёл к нам домой. Я видел, как он смотрит на Татьяну — долгим, оценивающим взглядом. Тогда я не придал этому значения.
Занятия продолжались несколько недель. Геннадий Сергеевич привозил сына на своей чёрной “Волге”, ждал в машине или заходил выпить чаю. Он был вежлив, обходителен, всегда приносил что-нибудь — торт, конфеты, фрукты. Я благодарил его и не замечал очевидного.
Однажды я вернулся с работы раньше обычного — Серёга отпустил, не было клиентов. Дома было тихо, но из спальни доносились голоса. Я толкнул дверь и увидел их вместе. Татьяну и Геннадия Сергеевича. На нашей кровати, под нашим одеялом, в нашем доме.
Татьяна закричала. Геннадий Сергеевич начал торопливо одеваться, что-то бормотал про недоразумение. Я стоял в дверях и молчал. Мне нечего было сказать. Всё, во что я верил, рушилось окончательно.
Глава 5. Дно
После того дня я начал пить. Серьёзно, запойно пить — как пили мужики на заводе после того, как им объявили о закрытии. Раньше я не понимал их, смотрел с презрением. Теперь понимал.
Водка притупляла боль. Когда я пил, я мог не думать о Кате, стоящей у гостиницы. Не думать о Татьяне в постели с чужим мужчиной. Не думать о своей сломанной, никому не нужной жизни. Водка превращала всё в мутную пелену, и это было почти счастье.
Серёга терпел меня несколько недель, потом выгнал. Сказал, что не может работать с алкоголиком, что я подвожу его перед клиентами, что ему жаль, но так больше продолжаться не может. Я не спорил. Он был прав.
Татьяна подала на развод. Геннадий Сергеевич, оказывается, предложил ей уехать с ним в Москву. Она согласилась. Собрала вещи, забрала документы и ушла, даже не попрощавшись. Оставила записку на кухонном столе — три строчки о том, что ей жаль, что так получилось, что она желает мне счастья. Я сжёг эту записку в пепельнице.
Катя осталась со мной. Она сказала, что не поедет с матерью, что её место здесь. Я не знал, радоваться этому или плакать. Моя дочь, которую я почти потерял, оставалась рядом — но какой ценой?
Она продолжала свою работу. Деньги, которые она приносила, шли на еду и на мою водку. Я знал, откуда эти деньги, и каждый раз, когда брал их, чувствовал себя последним подонком. Но всё равно брал. Пил и брал, брал и пил — замкнутый круг отчаяния.
Однажды ночью я чуть не умер. Напился до беспамятства, упал во дворе, и если бы не сосед, дядя Коля, который нашёл меня и затащил в дом — замёрз бы насмерть. Была уже глубокая осень, первые заморозки. Катя сидела рядом со мной всю ночь, поила водой, меняла компрессы. Утром она сказала, что больше не может так жить. Что если я не остановлюсь, она уедет. Куда угодно, только бы не видеть, как её отец убивает себя.
Это отрезвило меня — в буквальном смысле. Я посмотрел на себя со стороны и ужаснулся. Небритый, опухший, с трясущимися руками и пустыми глазами. Это был не я. Это был кто-то другой, незнакомый и жалкий. Человек, которого я презирал бы раньше.
Я дал себе слово бросить пить. Не ради себя — ради Кати. Она была всем, что у меня осталось. Я не мог потерять и её тоже.
Первые дни были адом. Руки тряслись так, что я не мог держать ложку. Тело ломило, голова раскалывалась. Катя поила меня травяными настоями, которые готовила по рецептам из бабушкиной тетради. Сидела рядом, когда меня мучили кошмары. Терпеливо ждала, пока я приду в себя.
И я пришёл. Медленно, мучительно, но пришёл.
Глава 6. Возрождение
К зиме девяносто четвёртого я был трезв уже три месяца. Серёга, узнав об этом, позвонил и предложил вернуться. Сказал, что нашёл напарника, но тот оказался бестолковым, и что он готов дать мне второй шанс. Я согласился, не раздумывая.
Работа стала моим спасением. Я приходил в гараж с утра и уходил затемно, чинил старые “Москвичи” и ржавые “Волги”, разбирался с капризными иномарками. Руки вспомнили забытые навыки, голова прояснилась. Я снова чувствовал себя человеком.
Но Катя… Катя оставалась там, в том мире, который я старался не замечать. Она по-прежнему уходила по вечерам и возвращалась поздно ночью. Приносила деньги, которые я теперь отказывался брать. Мы ругались из-за этого — она говорила, что хочет помочь, я отвечал, что справлюсь сам. В конце концов она стала просто оставлять деньги на столе, а я делал вид, что не замечаю их.
Однажды она пришла домой избитая. Лицо опухло, на скуле красовался огромный синяк, губа была разбита. Она сказала, что поскользнулась и упала, но я не поверил. Расспрашивал, умолял рассказать правду, но она молчала. Только смотрела в пол и шептала, что всё в порядке.
Я нашёл того, кто это сделал. Навёл справки, расспросил знакомых, узнал имя. Его звали Витёк, он был местным бандитом, “крышевал” проституток у гостиницы. Избил Катю за то, что она отказалась отдать ему больше денег, чем было оговорено.
Я пошёл к нему. Без оружия, без плана, просто пошёл и нашёл. Он сидел в кафе возле рынка со своими дружками, пил пиво и громко смеялся. Я подошёл и сказал ему в лицо всё, что думаю. Он встал, достал нож — и тут за мою спину вступился Серёга. Оказывается, он видел, как я уходил, понял, что что-то не так, и пошёл следом. С ним были ещё двое мужиков из гаража, тоже бывшие заводские. Витёк и его дружки отступили — нас было больше, и мы были готовы на всё.
После этого Катю оставили в покое. Но она не бросила свою работу. Я не знал, как с этим жить. Каждый вечер провожал её взглядом, каждую ночь ждал, прислушиваясь к шагам на лестнице. Иногда мне хотелось запереть её дома, спрятать от всего мира. Но она была взрослой женщиной и имела право на собственные решения — какими бы ужасными они мне ни казались.
Весной девяносто пятого я накопил достаточно денег, чтобы снять небольшое помещение и открыть собственную мастерскую. Серёга стал моим партнёром, мы работали вместе, делили прибыль пополам. Дела шли хорошо — в городе становилось всё больше машин, а хороших механиков было мало. К нам приезжали даже из соседних городов.
Я начал думать о будущем. Может быть, заработаю достаточно, чтобы Катя могла уехать. Начать новую жизнь где-нибудь, где её никто не знает. Выучиться, найти нормальную работу, создать семью. Может быть, ещё не поздно.
Глава 7. Встреча
Его звали Алексей. Он приехал в наш город из Тулы, работал в местной администрации — занимался какими-то экономическими вопросами. Ему было тридцать два года, он был не женат и жил на съёмной квартире в центре.
Катя познакомилась с ним случайно — он зашёл в ту самую гостиницу “Турист” на какую-то встречу, и их пути пересеклись. Она рассказала мне об этом не сразу — прошло несколько недель, прежде чем я заметил, что что-то изменилось.
Она стала другой. Перестала красить губы яркой помадой, стала носить нормальную одежду. Возвращалась домой раньше, иногда даже готовила ужин. А однажды призналась, что влюбилась.
Я не знал, что сказать. Радоваться? Бояться? Алексей не знал о её прошлом, о том, чем она занималась последние два года. Что будет, когда узнает? В маленьком городе слухи распространяются быстро, рано или поздно кто-нибудь скажет.
Катя умоляла меня не говорить ему. Говорила, что сама расскажет, когда придёт время. Что сначала должна убедиться, что это серьёзно, что он действительно её любит. Я согласился молчать, хотя каждое слово давалось мне с трудом.
Алексей пришёл к нам домой через месяц после знакомства. Катя предупредила меня заранее, попросила быть вежливым. Я оделся в чистую рубашку, побрился, даже купил торт к чаю.
Он оказался приятным молодым человеком. Вежливым, образованным, внимательным. Смотрел на Катю так, как я когда-то смотрел на Татьяну — с обожанием и нежностью. Они сидели рядом, держались за руки, и я видел, что дочь моя счастлива. По-настоящему счастлива, впервые за долгое время.
Мы разговаривали о работе, о политике, о жизни. Алексей расспрашивал меня о заводе, о том, как изменился город за последние годы. Я рассказывал, и мне было приятно, что кого-то это интересует. Он казался искренним, настоящим — не таким, как Геннадий Сергеевич с его фальшивой улыбкой и дорогими часами.
После его ухода Катя обняла меня и заплакала. Сказала, что боится потерять его. Боится, что он узнает правду и бросит её. Я гладил её по голове, как в детстве, и говорил, что всё будет хорошо. Хотя сам в это не верил.
Слухи дошли до Алексея быстрее, чем я ожидал. Кто-то из коллег упомянул вскользь, что его девушка — “та самая” из гостиницы. Он пришёл к Кате за объяснениями.
Она рассказала ему всё. С самого начала, ничего не скрывая. Про Рафика, про гостиницу, про деньги и отчаяние. Про меня, про пьянство, про нашу разрушенную семью. Я ждал в соседней комнате, прислушиваясь к голосам. Катя говорила долго, иногда плакала. Алексей молчал.
Потом он ушёл. Молча, не попрощавшись. Катя просидела всю ночь на кухне, глядя в одну точку. Я сидел рядом, не зная, что сказать.
Слова были бессильны. Я просто держал её за руку и ждал вместе с ней — сам не зная, чего именно.
Глава 8. Испытание
Алексей не появлялся неделю. Катя не выходила из дома, почти не ела, не спала. Я смотрел, как она угасает, и проклинал себя за то, что позволил ей надеяться. Надежда — самое жестокое, что есть на свете. Она поднимает тебя высоко, а потом швыряет вниз, на острые камни реальности.
На восьмой день он пришёл. Без предупреждения, вечером, когда уже стемнело. Я открыл дверь и увидел его — бледного, с тёмными кругами под глазами. Он спросил, дома ли Катя. Я молча отступил в сторону.
Они закрылись в её комнате и проговорили до утра. Я не подслушивал, сидел на кухне и пил чай — чашку за чашкой, пока не закончилась заварка. Под утро дверь открылась, и они вышли вместе. Катя улыбалась сквозь слёзы. Алексей держал её за руку.
Он сказал мне тогда слова, которые я запомнил на всю жизнь. Сказал, что любит Катю не за её прошлое и не вопреки ему — а просто любит, всю целиком, со всем, что было и что будет. Что ему нужно было время, чтобы это понять и принять. И что он просит у меня её руки.
Я обнял его. Впервые в жизни обнял почти незнакомого мужчину и заплакал у него на плече. Не от горя — от облегчения. От того, что чудеса, оказывается, случаются даже в таких маленьких, умирающих городках, как наш.
Они решили пожениться осенью. Тихо, без пышной свадьбы — просто расписаться в загсе и посидеть узким кругом. Катя не хотела белого платья, говорила, что не имеет на него права. Алексей спорил, я поддерживал его. В конце концов она согласилась — но только на кремовое, не белое.
Весна и лето того года были, наверное, самыми счастливыми в моей жизни после развода. Мастерская приносила стабильный доход, Катя расцветала на глазах, готовилась к свадьбе. Алексей приходил к нам почти каждый вечер, мы ужинали втроём, разговаривали. Он рассказывал о своей работе, о планах — хотел перевестись в Тулу, забрать Катю отсюда. Она училась на бухгалтерских курсах, хотела найти нормальную работу на новом месте.
Но город не забывал. Люди шептались за спиной, бросали косые взгляды. Однажды на рынке какая-то женщина громко сказала своей подруге, указывая на Катю: “Смотри, шлюха замуж собралась. Нашла дурака.” Катя сделала вид, что не слышит, но я видел, как побелели её пальцы, сжимавшие сумку.
Алексею тоже досталось. Его вызвал начальник и прозрачно намекнул, что такая невеста — не лучший выбор для человека с карьерными амбициями. Алексей написал заявление об увольнении в тот же день. Начальник удивился, пытался отговорить, но Алексей был непреклонен.
За месяц до свадьбы он нашёл работу в Туле. Лучше, чем здесь, с перспективами роста. Они решили уехать сразу после росписи. Я радовался за них и одновременно чувствовал, как сжимается сердце. Моя девочка уезжала, и я оставался один.
Глава 9. Свадьба
Свадьбу назначили на двадцатое сентября. День выдался солнечным, тёплым — бабье лето в самом разгаре. Листья на деревьях только начинали желтеть, и город казался почти красивым в этом золотистом свете.
Катя надела то самое кремовое платье. Простое, без кружев и оборок, но элегантное. Волосы собрала в высокую причёску, украсила живыми цветами. Когда она вышла из комнаты, я застыл на месте. Передо мной стояла не измученная жизнью женщина, а та самая девочка с косичками, которая когда-то играла Шопена и мечтала о большом мире.
В загсе было немноголюдно. Серёга с женой, пара подруг Кати — тех, кто не отвернулся от неё в трудные времена, — и мать Алексея, приехавшая из Тулы. Тихая женщина с добрыми глазами, она приняла Катю сразу, без расспросов и осуждения. Потом призналась мне, что сын рассказал ей всё, и она сказала ему: “Если любишь — женись. Прошлое не имеет значения.”
Церемония была короткой. Стандартные слова, обмен кольцами, поцелуй. Но когда они повернулись к нам, уже мужем и женой, я увидел на лице Кати такое счастье, какого не видел никогда. Она светилась изнутри, и этот свет согревал всех вокруг.
Отмечали в нашей квартире. Я накрыл стол, как мог — салаты, горячее, торт из местной кондитерской. Поднимали тосты, желали молодым счастья, смеялись. Впервые за долгие годы в этих стенах звучал смех.
Под вечер, когда гости разошлись, мы с Катей вышли на балкон. Она стояла рядом, положив голову мне на плечо, и смотрела на закат. Небо пылало оранжевым и розовым, и город внизу казался почти сказочным.
Она сказала, что благодарна мне. За то, что не отвернулся, когда узнал правду. За то, что бросил пить ради неё. За то, что верил в неё, даже когда она сама не верила. Я молчал, потому что слова застряли в горле. Просто обнял её и держал, как держал когда-то маленькую, когда ей снились страшные сны.
На следующий день они уехали в Тулу. Я стоял на перроне и смотрел, как поезд уносит мою дочь в новую жизнь. Она махала рукой из окна, Алексей стоял рядом, обнимая её за плечи. Поезд скрылся за поворотом, а я всё стоял, не в силах сдвинуться с места.
Домой вернулся пешком. Шёл через весь город, мимо завода с разбитыми окнами, мимо школы, где когда-то училась Катя, мимо гостиницы “Турист”, которую теперь обходил стороной. Квартира встретила меня тишиной и пустотой. Катины вещи исчезли, комната выглядела нежилой.
Я сел на кухне и просидел так до темноты. Не плакал, не пил — просто сидел и смотрел в стену. Впервые в жизни я остался совсем один.
Глава 10. Одиночество
Первые месяцы после отъезда Кати были тяжёлыми. Я приходил с работы в пустую квартиру, разогревал что-нибудь на ужин, смотрел телевизор и ложился спать. По выходным не знал, чем себя занять — бродил по городу, иногда заходил к Серёге, но быстро уходил, чувствуя себя лишним в его семейном уюте.
Катя звонила каждую неделю. Рассказывала, как устроились на новом месте, как нашла работу бухгалтером в небольшой фирме, как привыкает к Туле. Голос её звучал счастливо, и это было главное. Я слушал, задавал вопросы, старался не показывать, как мне одиноко.
К зиме я понял, что так больше не могу. Нужно было что-то менять, как-то выбираться из этого болота. Я начал с малого — записался в библиотеку, стал читать по вечерам. Потом познакомился с соседом, Иваном Ильичом, бывшим учителем истории. Он овдовел несколько лет назад и тоже жил один. Мы стали играть в шахматы по вечерам, обсуждать книги, спорить о политике.
Весной девяносто шестого Катя сообщила, что беременна. Я сидел с телефонной трубкой в руках и молчал, не в силах произнести ни слова. Дед. Я стану дедом. После всего, что произошло, после всех потерь и разочарований — жизнь давала мне ещё один шанс.
Ребёнок родился в ноябре. Мальчик, три килограмма двести грамм, здоровый и крикливый. Назвали Петей — в честь моего отца, которого я почти не помнил. Катя прислала фотографию, и я повесил её на стену в кухне. Смотрел на маленькое личико и думал о том, как странно устроена жизнь.
На Новый год я поехал к ним в Тулу. Первый раз увидел внука вживую, держал на руках, смотрел, как он спит. Катя и Алексей снимали небольшую квартиру, но обставили её со вкусом — уютно, по-домашнему. На стене висел портрет Шопена, а в углу стояло старенькое пианино.
Катя заметила мой взгляд и улыбнулась. Сказала, что снова начала играть — понемногу, для себя.
Что Алексей настоял, сказал, что нельзя закапывать талант. Она села за пианино и сыграла ноктюрн Шопена — тот самый, который исполняла на школьном концерте много лет назад. Руки помнили, пальцы летали по клавишам. Я слушал и плакал, не стесняясь слёз.
Глава 11. Прощение
Весной девяносто седьмого мне позвонила Татьяна. Впервые за три года. Голос её звучал глухо, надломленно — совсем не так, как раньше. Она просила о встрече. Сказала, что приедет в Светлогорск на несколько дней, что ей нужно поговорить.
Первым порывом было бросить трубку. Три года молчания, три года, когда она жила в Москве с этим своим Геннадием Сергеевичем, ни разу не позвонив, не спросив, как я, как Катя. А теперь вдруг понадобился разговор. Но что-то в её голосе остановило меня. Какая-то боль, которую я узнал — сам носил такую же.
Мы встретились в парке возле старого кинотеатра. Татьяна изменилась — похудела, осунулась, под глазами залегли тени. Одета была хорошо, в дорогое пальто, но выглядела так, словно эта одежда была с чужого плеча.
Она рассказала мне всё. Геннадий Сергеевич оказался совсем не тем, за кого себя выдавал. Сначала всё было хорошо — квартира в Москве, деньги, красивая жизнь. Потом начались придирки, скандалы, потом он поднял на неё руку. Татьяна терпела — идти было некуда, денег своих не было, работу в её возрасте найти сложно. Терпела два года, пока однажды не попала в больницу со сломанными рёбрами.
После больницы она ушла. Собрала вещи и ушла в никуда, с одной сумкой. Жила у дальней родственницы, потом снимала комнату, перебивалась случайными заработками. Пыталась найти работу учителем, но без московской прописки это было почти невозможно.
Она просила прощения. Не за измену даже — за то, что бросила, что ушла, что выбрала чужого человека вместо семьи. За Катю, которую оставила в самый тяжёлый момент. За меня, которого предала после двадцати лет брака.
Я слушал и не знал, что чувствую. Злость давно перегорела, осталась только усталость. Татьяна сидела рядом, маленькая и жалкая, совсем не похожая на ту уверенную женщину, которая уходила три года назад. Жизнь сломала её, как ломает многих.
Простить оказалось легче, чем я думал. Не потому, что я забыл — забыть такое невозможно. Но носить в себе ненависть слишком тяжело. Она отравляет изнутри, не даёт жить. Я сказал Татьяне, что прощаю её. Не ради неё — ради себя.
Она заплакала. Долго, навзрыд, как плачут дети. Я сидел рядом и молчал. Обнять её не смог — слишком многое стояло между нами. Но руку на плечо положил.
Потом мы долго разговаривали. О Кате, о внуке, о том, как сложилась жизнь. Татьяна слушала, и я видел в её глазах боль и сожаление. Она пропустила всё — свадьбу дочери, рождение внука, все эти маленькие радости, которые делают жизнь осмысленной.
Перед отъездом она спросила, можно ли ей позвонить Кате. Я сказал, что это не мне решать. Дал номер и сказал, что дальше — между ними.
Глава 12. Счастье
Прошло ещё три года. Новое тысячелетие встретило нас неожиданно мягкой зимой и странным ощущением, что всё худшее осталось позади. Девяностые закончились, и вместе с ними, казалось, закончилась эпоха хаоса и отчаяния.
Я продал квартиру в Светлогорске и переехал в Тулу, поближе к Кате и внукам — к тому времени их было уже двое, Петя и маленькая Машенька. Купил небольшую однушку в соседнем доме, устроился механиком в автосервис. Работа была привычной, коллеги — нормальными мужиками, жизнь наконец-то вошла в спокойное русло.
Катя расцвела. Она работала главным бухгалтером в строительной фирме, Алексей дослужился до заместителя начальника отдела в администрации. Они купили просторную трёхкомнатную квартиру, обставили её, завели кота. По вечерам Катя играла на пианино, и звуки музыки разносились по всему подъезду. Соседи не жаловались — наоборот, благодарили.
Татьяна помирилась с дочерью. Не сразу — потребовалось время, много разговоров, много слёз. Но Катя нашла в себе силы простить, как простил я. Теперь Татьяна приезжала на все праздники, возилась с внуками, помогала по хозяйству. Она так и не вышла замуж снова, жила одна в маленьком городке под Калугой, работала в школе. Мы общались редко, но без злобы — просто как старые знакомые, которых когда-то связывало что-то важное.
Петя рос смышлёным мальчишкой, весь в мать. В пять лет он уже читал, в шесть — начал учиться играть на пианино. Катя говорила, что у него талант, настоящий, не то что у неё. Я смотрел, как внук старательно разучивает гаммы, и думал о том, что жизнь всё-таки справедлива. Не сразу, не всегда очевидно, но справедлива.
Машенька была папиной дочкой — спокойная, рассудительная, с серьёзными глазами. Она любила сидеть у меня на коленях и слушать истории про завод, про то, как дедушка чинил огромные станки и делал важные детали. Я рассказывал, приукрашивая, а она слушала, раскрыв рот.
В две тысячи втором году Катя призналась мне, что написала книгу. Автобиографическую, о своей жизни, о том, через что прошла. Она боялась, что я рассержусь, что не захочу, чтобы наша история стала достоянием публики. Но я только обнял её и сказал, что горжусь. Если её опыт поможет хоть одной девочке не сломаться, не сдаться — значит, всё было не зря.
Книгу издали небольшим тиражом. Она не стала бестселлером, но письма приходили — от женщин, которые узнали себя в этой истории, которые благодарили за честность и надежду. Катя отвечала на каждое письмо.
Сейчас мне шестьдесят три года. Я сижу на балконе Катиной квартиры, смотрю, как внуки играют во дворе, и думаю о том, какой длинный путь мы прошли. От разрухи и отчаяния — к этому тихому летнему вечеру, к запаху пирогов из кухни, к детскому смеху за окном.
Жизнь била нас жестоко и несправедливо. Отнимала то, что казалось незыблемым, ломала то, что мы строили годами. Но мы выстояли. Не потому, что были сильными или особенными — просто держались друг за друга, когда всё рушилось вокруг.
Катя выходит на балкон, ставит передо мной чашку чая и садится рядом. Она улыбается, и в этой улыбке я вижу ту маленькую девочку с косичками, которая когда-то бежала ко мне через двор с криком: “Папа, папа!”
Мы молчим, но это хорошее молчание — молчание людей, которые прошли через ад и вышли на другую сторону. Вместе.
КОНЕЦ