– Чтоб через три часа было всё готово! — приказал муж, не подозревая где я буду через это время. 20 лет я была его прислугой.

Вера стояла у кухонного окна и смотрела на свои руки. Руки были красные, с припухшими венами, кожа на костяшках обветрилась и потрескалась — за тридцать лет стирки, готовки и уборки она так и не привыкла пользоваться перчатками, которые сама же и покупала. Вода из крана текла горячая, пар запотевал стекло, и сквозь мутную пелену был виден серый двор, качели, на которых давно никто не качался, и голуби, копошащиеся в луже.

Суббота началась, как всегда, в шесть утра. Она встала, пока муж спал, на цыпочках прошла на кухню, чтобы не скрипнуть половицей, и поставила тесто. Сын обещал приехать с женой, значит, нужен пирог. С капустой. Дима с детства любил пироги с капустой.

Мысли текли медленно, как то самое тесто, которое поднималось в кастрюле, накрытой полотенцем. Вера поймала себя на том, что уже который год ведет внутри разговоры с матерью. Мать умерла давно, три года назад, и Вера так и не смогла тогда выплакаться — муж сказал, что сопли распускать некогда, надо заниматься поминками, рассадкой гостей, следить, чтобы водки хватило. А сейчас она стояла и мысленно рассказывала матери про руки.

— Терпи, Вера, — отвечала мать в ее голове. — Семья — это крест. Все так живут.

— А если я не могу больше терпеть? — шепотом спросила Вера у стекла.

Голуби во дворе дрались из-за корки.

За спиной хлопнула дверь спальни. Вера вздрогнула и быстро вытерла руки о фартук. Услышала тяжелые шаги Николая по коридору, потом кашель, потом шум воды в туалете. Она машинально поправила волосы, запахнула халат и взялась за скалку. Тесто нужно было раскатывать.

Николай вошел на кухню через десять минут, уже одетый в домашние тренировочные штаны и старую футболку, которая когда-то была синей, а теперь выцвела до серого. Он нес планшет, сел за стол, даже не взглянув на жену, и уткнулся в экран.

— Чай будешь? — спросила Вера тихо.

— Налей.

Она налила. Поставила перед ним кружку, сахарницу, вазочку с печеньем. Николай отодвинул сахарницу локтем, чтобы не мешала, и продолжил читать. Вера вернулась к тесту.

За окном начал накрапывать дождь. Капли стекали по стеклу, размывая очертания двора.

В половине девятого позвонил Дима. Вера услышала, как муж ответил, потом заговорил громче обычного:

— Да, приезжайте. Чего тянуть? Решать надо. Мать дома, печет вам чего-то.

Он бросил трубку на стол и сказал в пространство:

— Через час будут.

Вера кивнула. Она уже знала, что к приезду детей нужно успеть все: убраться в комнате, накрыть на стол, переодеться во что-то приличное. Она ускорилась, хотя скорости уже некуда было добавлять — движения ее были отточены годами, она делала все одновременно: резала капусту, следила за духовкой, мыла посуду, краем глаза видела, что муж недоволен, потому что телевизор работает слишком громко.

— Сделай потише, — бросил он, не отрываясь от планшета.

Вера сделала потише.

Дима с Алиной приехали без пятнадцати десять. Алина вошла первой, хотя Вера открыла дверь и стояла в прихожей. Невестка проскочила мимо, даже не поздоровавшись толком, бросила на ходу: «Привет, мам», и сразу прошла в комнату. Дима задержался, чмокнул мать в щеку — щека была влажная и холодная, потому что на улице моросил дождь, — и тоже прошел внутрь.

Вера закрыла дверь и постояла секунду в прихожей, глядя на лужу, натекшую с зонта невестки. Потом пошла на кухню за тряпкой.

В комнате уже слышались голоса. Алина что-то рассказывала оживленно, Николай смеялся. Дима вставлял редкие реплики. Вера вытерла пол, повесила тряпку на батарею и достала из духовки пирог. Запах капусты и теста заполнил кухню, но в комнате его, кажется, никто не заметил.

— Мам, а чай будет? — крикнул Дима из комнаты.

Вера крикнула в ответ, что несет.

Она накрыла на стол в комнате, потому что так было принято. Достала праздничную скатерть, сервиз, который подарили на серебряную свадьбу и который использовали раз в полгода. Поставила пирог в центре, разлила чай. Села на краешек дивана, сложив руки на коленях.

Алина сидела в кресле, закинув ногу на ногу. На ней были узкие джинсы и тонкий свитер с высоким горлом. Она рассматривала ногти и говорила:

— Пап, ну вы же понимаете, что так дальше нельзя. Квартира у вас большая, а мы ютямся. Дима уже не мальчик, ему семью кормить надо, детей заводить, а где? В двушке съемной?

Николай кивнул, откусывая пирог.

— Вопрос серьезный, — сказал он с набитым ртом. — Надо считать.

— Мы посчитали, — Алина подалась вперед. — Если вашу квартиру продать, добавить наши накопления, взять ипотеку, можно купить четырехкомнатную в новом доме. Всем места хватит. И нам, и вам. И внукам.

— А внуки будут? — усмехнулся Николай, подмигивая сыну.

Дима покраснел и уставился в чашку.

Вера сидела молча. Она смотрела на пирог, от которого Алина отрезала крошечный кусочек и теперь ковыряла вилкой, не неся в рот. Потом перевела взгляд на стену, где висела старая фотография — ее родители, молодые, стоят у крыльца деревенского дома. Мать в платке, отец в кепке. Дома того уже нет, сгорел давно. А фотография осталась.

— Мам, а ты чего молчишь? — вдруг спросил Дима.

Вера вздрогнула.

— Я? А что я?

— Мнение свое скажи, — Алина прищурилась. — Квартира-то на вас с папой оформлена. Без твоей подписи мы ничего не сделаем.

Вера посмотрела на мужа. Тот снова уткнулся в планшет, делая вид, что его это не касается.

— Я не знаю, — сказала Вера тихо. — Я не думала об этом.

— Так подумай, — Алина улыбнулась, но улыбка была быстрая, не теплая. — Мы не торопим. Но через месяц, может, хороший вариант попадется, надо быть готовыми.

— А где мы жить будем, пока дом построят? — спросила Вера.

— Не построят, а купят, — поправила Алина. — В новостройке. Пока она сдастся, можно с нами пожить. Или комнату снимем.

— С вами?

— Ну да. У нас двушка, места хватит, если потесниться.

Вера представила, как они с Николаем будут жить в съемной двушке с молодыми. Как она будет готовить на маленькой кухне, где Алина будет командовать, что можно ставить в холодильник, а что нельзя. Как будет спать на раскладушке в углу.

— А эта квартира, — сказала она осторожно. — Здесь же все родное. Здесь Дима вырос. Здесь дедушкин станок в кладовке стоит, я обещала сохранить.

— Мам, ну какой станок? — Дима поморщился. — Это же рухлядь. Кому это надо?

— Твоему деду надо. Память.

— Память в голове, а не в станке, — отрезала Алина. — Не будь динозавром, мам. Сейчас время другое. Надо думать о будущем, а не о прошлом.

Николай поднял голову от планшета.

— Вера, не начинай. Люди дело говорят. Дети хотят как лучше. А ты со своим старьем.

Вера опустила глаза. В горле встал ком, но она сглотнула его, как учила мать: «Терпи, дочка, не показывай слабость».

— Я просто говорю, — прошептала она.

— Мы услышали, — Алина встала, поправила свитер. — Ладно, нам пора. Дима, собирайся.

— Куда вы? — удивился Николай. — Только приехали.

— Дела, пап. Мы вечером зайдем, обсудим. Мам, ты подумай хорошо. Ладно?

Она чмокнула воздух возле щеки Веры, кивнула Николаю и вышла в прихожую. Дима поплелся за ней, на ходу допивая чай.

Через минуту хлопнула входная дверь.

Вера осталась сидеть на диване. Николай снова уткнулся в планшет. Тишина была тяжелая, плотная, как тесто.

— Ты бы посуду помыла, — сказал он не поднимая головы.

Вера встала. Медленно собрала чашки, тарелки, пирог, к которому почти не притронулись. Отнесла на кухню. Включила воду. Горячая вода обожгла руки, но она не убрала их, стояла и смотрела, как пена обволакивает тарелки.

Из комнаты донесся голос Николая, он разговаривал по телефону с кем-то из друзей, договаривался о встрече вечером. Потом он вышел в коридор, надел куртку.

— Я по делам, — крикнул он в сторону кухни. — Вечером придут, надо ужин готовить. Сделай мясо по-французски, как я люблю. И салат. И борщ на завтра.

Вера высунулась из кухни. Николай уже стоял в дверях.

— Коля, может, не надо сегодня? Я устала.

Он обернулся, посмотрел на нее удивленно, будто она сказала что-то на иностранном языке.

— Что значит не надо? Люди придут. Чтоб через три часа было готово. Я позвоню, скажу, во сколько.

Дверь хлопнула.

Вера стояла в коридоре. Смотрела на дверь. Потом перевела взгляд на тумбочку, где лежала почта, ключи, старая расческа. И обручальное кольцо — она сняла его, когда месила тесто, положила на тумбочку и забыла надеть.

Она взяла кольцо. Тонкое, потертое. На внутренней стороне была гравировка: «Совет да любовь. 25.09.1993».

Вера сжала кольцо в кулаке. Металл нагрелся от руки.

Она прошла на кухню, выключила воду. Села на табуретку. Посмотрела на руки. Потом на часы. Было одиннадцать утра.

— Три часа, — сказала она вслух. Голос прозвучал хрипло, будто она долго молчала.

Встала, подошла к плите. Выключила духовку, где еще доходил пирог. Подошла к холодильнику, открыла, достала мясо, которое разморозила с вечера. Поставила обратно. Закрыла.

Прошла в спальню. Достала с антресолей старый чемодан — коричневый, дерматиновый, еще мамин. Поставила на кровать. Открыла.

Спальня была залита серым светом из окна. Дождь усиливался, барабанил по подоконнику.

Вера подошла к шкафу. Открыла створки. Ее вещи занимали одну полку и три вешалки. Остальное — костюмы Николая, его куртки, его рубашки.

Она сняла с вешалки свое выходное платье — темно-синее, в мелкий цветочек, купленное еще на Димин выпускной. Аккуратно сложила в чемодан. Потом теплый свитер, который связала сама прошлой зимой. Две пары брюк. Белье. Ночную рубашку.

Из ящика комода достала фотографии. Мать и отец на крыльце. Она сама с косичками, стоит у забора. Дима маленький, с мячом. Положила сверху.

Кольцо все еще было в кулаке. Она разжала пальцы, посмотрела на него, положила на тумбочку у зеркала. Рядом с ним положила листок бумаги, вырванный из старой тетради. Ручка нашлась тут же.

Вера написала крупными буквами:

«Оно мне больше не нужно».

Без подписи.

Закрыла чемодан. Щелкнули замки.

В прихожей надела старое пальто, которое висело на крючке, повязала платок. Взяла чемодан. Постояла у двери, прислушиваясь. В квартире было тихо, только дождь стучал по стеклам.

Она повернула ручку, вышла на лестничную клетку. Дверь захлопнулась за спиной с тяжелым металлическим звуком.

Вера спускалась по лестнице медленно, держась за перила. Чемодан стучал по ступенькам. На втором этаже она встретила Зинаиду Петровну, соседку из пятьдесят второй. Та выносила мусорное ведро, остановилась, уставилась на чемодан.

— Вер, ты куда это? На дачу?

Вера остановилась. Сердце бухнуло в низ живота и застряло там холодным комом.

— Да, — сказала она. — К сестре. В область.

— К сестре? — удивилась Зинаида Петровна. — А разве у тебя сестра есть?

Вера молчала секунду. Потом кивнула.

— Двоюродная. Давно не виделись. Еду погостить.

— А муж знает?

— Знает, — сказала Вера и пошла дальше.

Она вышла из подъезда под дождь. Подняла воротник пальто, поставила чемодан на асфальт, оглянулась на окна своей квартиры — третьий этаж, занавески в цветочек. Все окна были темные, пустые.

На остановке она села в автобус, идущий до вокзала. Чемодан поставила между ног. В автобусе пахло мокрой одеждой и бензином. Вера смотрела в окно, на серые дома, на лужи, на людей под зонтами.

На вокзале купила билет до станции, где когда-то жила ее тетка. Электричка отправлялась через двадцать минут. Она села на скамейку в зале ожидания, сложив руки на чемодане, и стала смотреть на табло.

Люди проходили мимо. Кто-то спешил, кто-то сидел, как она, и ждал. Вдруг Вера поняла, что не боится. Впервые за много лет ей не было страшно. Только странная пустота в груди и звон в ушах, будто после долгого крика.

Объявили посадку.

Вера взяла чемодан и пошла к платформе. Дождь кончился, но небо оставалось тяжелым, серым, низким. Электричка стояла у перрона, двери были открыты.

Она зашла в пустой вагон, села у окна. Положила чемодан рядом. Поезд дернулся и поплыл мимо платформы, мимо складов, мимо частных домов с огородами.

Вера смотрела в окно. За стеклом мелькали столбы, деревья, остановки с редкими людьми. Где-то там, далеко позади, оставалась квартира, остывающий пирог на столе, муж, который через три часа ждет ужин. Она представила, как он вернется, позовет ее, будет искать по комнатам, потом начнет звонить.

— Интересно, — сказала она тихо сама себе, — что они будут делать, когда поймут, что я ушла не в магазин, а навсегда?

Электричка набирала ход. За окном потянулись поля, мокрые, черные, с остатками неубранной капусты. Вера откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Руки ее лежали на чемодане спокойно, пальцы больше не дрожали.

Она спала или просто сидела с закрытыми глазами, но время пролетело незаметно. Когда объявили ее остановку, она встала, взяла чемодан и вышла под мелкий, моросивший дождь.

Платформа была деревянная, старая, с облупившейся краской. Рядом — поле и лес вдалеке. Вера сошла по ступенькам и пошла по тропинке, которая вела в ту сторону, где когда-то стоял дом ее тетки Марии. Тетка была знахаркой, в деревне ее побаивались и уважали. Она умерла лет десять назад, дом остался, но Вера не была здесь с похорон.

Тропинка петляла между кустов. Чемодан то и дело застревал в траве, приходилось его перетаскивать. Вера остановилась перевести дух и посмотрела назад. Платформа была уже не видна. Впереди, за поворотом, показалась крыша.

Дом стоял на пригорке, серый, с заколоченными окнами, с покосившимся крыльцом. Вера подошла, поставила чемодан на землю, достала из кармана ключ — он все эти годы лежал в шкатулке, вместе с материными письмами.

Замок поддался не сразу, пришлось повозиться. Наконец дверь открылась, пахнуло сыростью, затхлостью, старым деревом. Вера шагнула внутрь.

В полумраке она разглядела стол, лавку, печь. На стенах — пожелтевшие газеты. В углу — икона, старая, почерневшая.

Вера поставила чемодан у порога, села на лавку и закрыла лицо руками. Плечи ее затряслись. Она плакала впервые за три года — с тех самых пор, как хоронила мать. Плакала беззвучно, только вздрагивала спина, и слезы текли сквозь пальцы, капали на старый дощатый пол.

А за окном моросил дождь, и где-то далеко, в городе, муж, наверное, уже вернулся домой и обнаружил, что ужина нет, жены нет, а на тумбочке лежит тонкое обручальное кольцо.

Вера плакала долго, пока не кончились слезы. Она сидела на лавке, опустив руки, и смотрела в одну точку на полу, где доски рассохлись и между ними образовались щели. Сквозь щели тянуло холодом снизу, из подпола. Пахло плесенью и мышами. Где-то за печкой скреблось — то ли мышь, то ли ветка по стене.

Она вытерла лицо ладонями. Ладони были мокрые и холодные. Встала, подошла к окну. Стекло запотело изнутри, она провела по нему пальцем, и открылась полоска серого неба и мокрого сада. Крапива подступила к самому крыльцу, выше человеческого роста. Дорожки не было видно — все заросло.

Вера отошла от окна, оглядела комнату. Здесь все было так же, как в детстве, когда они с матерью приезжали к тетке в гости. Та же железная кровать с панцирной сеткой, застеленная старым одеялом. Тот же стол, покрытый клеенкой в цветочек. На стене висели ходики с гирьками на цепочках — маятник не качался, часы стояли.

Она подошла к печи. Чугунная заслонка была прикрыта, но не плотно. Вера потянула ее на себя, заглянула внутрь. Там лежали остатки дров, серая зола, обгоревшая газета. Газета была старая, еще девяностых годов, буквы расплылись от времени.

Вера выпрямилась, подошла к чемодану, расстегнула замки. Достала теплый свитер, накинула на плечи поверх пальто. Пальто было мокрое с плеч, пока она шла от платформы. Она повесила его на гвоздь у двери, осталась в свитере.

Снова села на лавку. Телефон лежал в кармане куртки, на гвозде. Она слышала, как он тикает, подает сигналы — то ли сообщения приходят, то ли пропущенные звонки. Она не подходила к нему, не выключала. Пусть.

За окном моросило. Вода стекала по стеклу ручейками. Вера смотрела на сад и вспоминала, как тетка Мария водила ее по грядкам, показывала травы. Где крапива, а где мята, где зверобой, а где полынь. Она ничего тогда не запомнила, было скучно, хотелось к речке, к другим детям. А теперь вот пригодилось бы.

Часа через полтора, когда за окном начало светлеть — дождь поутих и тучи разошлись, — телефон зазвонил. Звук был резкий, громкий, в тишине пустого дома он показался оглушительным.

Вера встала, подошла к куртке, достала телефон. Экран горел, высвечивая имя: «Коля».

Она смотрела на буквы, и сердце забилось часто, как у пойманной птицы. Нажала на зеленую кнопку, поднесла к уху.

— Ты где? — голос мужа был ледяной, без интонаций. — Борщ сварила? Мы скоро поедем.

Вера молчала. Слышала, как на том конце провода кто-то разговаривает рядом, шумит телевизор или радио.

— Вера, ты слышишь меня? — голос стал громче, с металлическими нотками. — Я кому говорю? Чтоб через три часа было готово, ты забыла? Мы с мужиками собираемся, а у тебя опять бардак.

Она открыла рот и сказала — тихо, но твердо:

— Коля, я не вернусь. Начни, наконец, жить сам. Ты же мужчина.

На том конце повисла тишина. Секунд пять, может, десять. Потом он заговорил, и голос его изменился — в нем появилось что-то похожее на растерянность, но тут же сменилось злостью:

— Ты что, с дуба рухнула? Какая не вернусь? Ты где вообще? Ты у подруги? Давай быстро домой, я не понял шуток.

— Это не шутки, Коля. Я на даче у тетки. Помнишь, у Марии? Я здесь буду жить.

— Какая дача? У тебя нет никакой дачи! — заорал он так, что динамик захрипел. — Ты старая дура, совсем из ума выжила? Немедленно возвращайся, пока я за тобой не приехал и не привез силой!

Вера помолчала. Посмотрела в окно, на мокрую крапиву, на серое небо. Вдохнула запах сырости и старого дерева.

— Приезжай, — сказала она. — Только адреса ты не знаешь. А искать не будешь. Тебе некогда, у тебя мужики, ужин.

— Вера...

— Прощай, Коля.

Она нажала отбой. Посмотрела на экран, где высветился значок пропущенного вызова. Потом нажала кнопку питания и держала, пока экран не погас. Черный прямоугольник в руке. Она положила телефон обратно в карман куртки.

В доме стало тихо. Даже мышь за печкой затихла. Только капли с крыши падали в лужу под окном: кап, кап, кап.

Вера встала, подошла к столу, провела рукой по клеенке. Клеенка была липкая от пыли и времени. Она нашла в углу ведро, старое, эмалированное, со сколами. В сенях стояла бочка с водой — дождевая, натекла через худую крышу. Вера зачерпнула кружкой, налила в ведро, взяла тряпку, которую нашла там же, на гвозде, и начала мыть стол.

Она мыла медленно, тщательно, с силой терла липкую поверхность, будто хотела стереть не только грязь, но и все, что было до этого дня. Потом перешла на лавку, на подоконник, на печь. Вода в ведре почернела быстро, она вылила ее в сени, набрала свежей.

К вечеру, когда стемнело, в комнате стало чисто. Не идеально, но жить можно. Вера достала из чемодана свечу — взяла на всякий случай из дома, пригодилась. Зажгла, поставила на стол. Свет был слабый, дрожащий, но в нем комната казалась не такой страшной и чужой.

Она села на лавку, достала из чемодана вязание. Неделю назад начала вязать детский плед — для будущих внуков, думала тогда. Теперь взяла спицы в руки и стала вязать дальше. Спицы двигались привычно, руки делали свое дело, а мысли текли медленно, как вода в реке.

Она думала о том, что скажет сыну, когда тот позвонит. Он позвонит обязательно, может, завтра, может, послезавтра. Сначала отец пошлет его, потом, когда сам не справится, сын приедет уговаривать. Она думала о том, что ответит. И не находила слов, потому что слов для объяснения того, что чувствовала двадцать лет, не существовало.

Вязание росло. Плед получался мягкий, полосатый — голубые и белые полосы. Она вязала и думала о том, что, может быть, внуки все-таки будут. Но не сейчас. Не тогда, когда невестка командует, а сын молчит. Когда-нибудь потом, когда все успокоится.

За окном совсем стемнело. Свеча догорала, оплывая воском на блюдце. Вера отложила вязание, подошла к печи. Дрова в печи лежали сухие, она сложила их, как учила тетка: бумага снизу, лучины, потом поленья крест-накрест. Спички нашлись в кармане куртки, она чиркнула, подожгла бумагу.

Огонь занялся не сразу, затрещал, задымил, но потом разгорелся, осветил печную пасть оранжевым светом. Вера закрыла заслонку, оставив щелку для тяги, и села на лавку, глядя на огонь сквозь чугунную дверцу.

Тепло пошло по дому. Сырость отступала, стены начинали отдавать запах нагретого дерева. Вера сняла свитер, осталась в легкой кофте. Достала из чемодана банку тушенки — сунула наспех, когда собиралась, хлеб, купленный вчера, завернутый в пакет. Открыла ножом, поела прямо из банки, макая хлеб в мясо. Еда показалась невероятно вкусной, хотя тушенка была дешевая, а хлеб черствый.

После еды она снова взялась за вязание. Вязала, пока не заболели глаза. Потом затушила свечу, легла на железную кровать, сверху положила пальто вместо одеяла. Спать было жестко и холодно, но она закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений, как в черную яму.

Проснулась от холода. Печь прогорела, в доме было сыро и студено. За окном серело — утро только начиналось. Вера встала, накинула пальто поверх кофты, вышла на крыльцо.

Туман лежал над землей, белый, густой, как молоко. Крапива стояла в нем по пояс, мокрая, тяжелая. Вера спустилась с крыльца, раздвигая руками мокрые стебли, пошла к сараю, который виднелся в глубине участка. Сарай был старый, покосившийся, дверь держалась на одной петле. Она заглянула внутрь.

В сарае стоял запах прелого сена и ржавого железа. В углу лежали инструменты: лопата, тяпка, грабли, коса с погнутой ручкой. Все ржавое, но, кажется, еще живое. Вера взяла тяпку, попробовала лезвие пальцем — палец оставил светлую полоску на ржавчине. Можно отбить, наточить.

Она вышла из сарая, посмотрела на участок. Туман редел, открывались грядки, заросшие лебедой и полынью, кусты смородины, которые превратились в дикие заросли, и в самом углу — яблоня, старая, корявая, но с яблоками. Маленькими, дичками, но яблоками.

Вера пошла к яблоне, сорвала одно, надкусила. Яблоко было кислое, терпкое, но пахло настоящим, живым. Она жевала и смотрела на небо, которое светлело над головой, разгоняя тучи.

В туалет она сходила в кусты, потому что сортир на участке развалился, осталась одна яма с торчащими досками. Потом вернулась в дом, растопила печь снова, согрела в кружке воды, заварила чай, который нашла в теткиных запасах — старый, выдохшийся, но пахнущий травой.

Сидела на лавке, пила чай и смотрела в окно. Солнце пробивалось сквозь облака, освещало сад, и крапива уже не казалась такой страшной — просто зелень, которая зазеленела, потому что за ней никто не ходил.

Телефон лежал в кармане куртки, черный, мертвый. Вера не включала его. Она знала, что там куча пропущенных, сообщения, может, даже от сына. Но включать не хотелось. Не сейчас.

Она доела хлеб, допила чай, вышла во двор. Взяла тяпку, нашла в сарае точильный камень — старый, стертый, но еще работал. Села на крыльцо и принялась точить лезвие. Камень скрипел по металлу, ржавчина осыпалась, проступал блестящий край.

В полдень, когда солнце уже совсем вышло и стало почти тепло, Вера встала, подошла к крапиве и начала рубить ее тяпкой. Стебли поддавались с трудом, лезвие вязло в зеленой массе, но она рубила, раз за разом, пока не открылась тропинка к крыльцу. Потом перешла к грядкам, где под лебедой угадывались остатки клубничных кустов.

Она работала до темноты, до ломоты в спине и мозолей на ладонях. Руки болели, но боль была приятная — настоящая, живая. Когда стемнело, она вернулась в дом, растопила печь, съела остатки тушенки и легла спать, провалившись в сон, как только голова коснулась жесткого валика, набитого чем-то твердым.

Ночью ей приснилась тетка Мария. Она стояла у печи, мешала что-то в чугунке и говорила, не оборачиваясь:

— Молодец, Вера. Правильно сделала, что приехала. Здесь твоя земля. Ты ее не бросай.

Вера хотела спросить, как жить дальше, что делать, но тетка обернулась, и лица у нее не было — только темнота. Вера проснулась, села на кровати, хватая ртом воздух.

Печь прогорела, было холодно. За окном светила луна, полная, яркая, заливала комнату голубоватым светом. Вера встала, подбросила дров в печь, посидела у огня, глядя на пляшущие языки пламени.

Утром, когда рассвело, она снова вышла во двор. Туман был, но слабый, быстро рассеялся. Вера взяла тяпку и продолжила рубить крапиву. К обеду она расчистила дорожку к сараю и половину грядки под смородиной.

Вернулась в дом, поела хлеба с водой, села на крыльцо. В кармане куртки зашевелилось — зазвонил телефон. Она не выключала его, просто он разрядился, а сейчас, видно, чуть подзарядился на холоде или она его в тепло положила.

Вера достала телефон. Экран загорелся, показывая пропущенные — двадцать три вызова от Коли и пять от Димы. И сообщения. Много сообщений.

Она открыла последнее, от Димы, отправленное сегодня утром:

«Мам, где ты? Папа с ума сходит. Алина сказала, что ты у тетки. У какой тетки? У тебя же нет никого. Напиши, где ты, я приеду, поговорим. Мам, пожалуйста».

Вера смотрела на экран. Потом набрала ответ:

«Дима, я жива, здорова. Не ищи меня. Когда успокоюсь, сама приеду. Передай отцу, что у него теперь есть три часа, чтобы научиться жить без меня. Все эти годы он думал, что я прислуга. Пусть теперь сам решает, что ему готовить».

Отправила и выключила телефон. На этот раз вынула батарею — научилась у сына, он когда-то показывал, чтобы телефон не отслеживали, если потеряется. Вложила батарею обратно в карман, телефон в другой.

Солнце поднялось выше, стало совсем тепло. Вера сняла кофту, осталась в майке. Руки болели, но она взяла тяпку и снова пошла в сад. Работа помогала не думать, не вспоминать, не жалеть.

К вечеру она расчистила грядку под клубнику, обрезала сухие ветки у смородины, собрала крапиву в кучу, чтобы потом сжечь. Усталость была такой, что она еле доползла до крыльца, села на ступеньку, вытянув ноги.

Солнце садилось за лесом, небо наливалось красным. Где-то вдалеке загудела электричка, и звук этот был почти родным — связь с тем миром, который она оставила. Но возвращаться не хотелось.

Вера сидела и смотрела на закат. В руке она держала стебель полыни, сорванный случайно. Растерла листок пальцами, понюхала — запах был горький, терпкий, но живой. Пахло домом.

Она подумала о том, что завтра надо съездить в деревню, купить хлеба, крупы, спичек. Деньги у нее были — немного, но на первое время хватит. А потом видно будет. Можно ягоды собирать, грибы, может, теткины травы кому-то нужны. Не зря же она знахаркой была.

Стемнело быстро. Вера зашла в дом, зажгла свечу, села за стол. Достала вязание — плед уже вырос, почти половина готово. Спицы задвигались в руках, и мысли потекли спокойно, размеренно.

Она думала о том, что, наверное, впервые за двадцать лет у нее есть время думать просто так, не о том, что надо успеть, сварить, постирать, погладить, угодить. Можно думать о себе. О том, что она хочет. О том, какой будет завтрашний день.

Свеча догорала, когда она закончила вязать. Плед был почти готов, осталось закрыть последний ряд. Она отложила спицы, посмотрела на свою работу. Голубые и белые полосы чередовались ровно, аккуратно. Хороший плед. Для внуков. Когда-нибудь.

Вера задула свечу, легла на кровать. В доме было тепло, печь еще отдавала жар. За окном светила луна, и тени от веток падали на пол, качались от ветра.

Она закрыла глаза и подумала перед сном: «Завтра будет новый день. И я сама решу, каким он будет». Уснула быстро, без снов.

В городе в это же время начинало смеркаться. Николай сидел на кухне перед тарелкой с остывшей яичницей, которую пожарил сам. Яичница подгорела, желтки растеклись и затвердели, хлеб он порезал толстыми ломтями и даже не убрал крошки со стола. Он сидел в майке, ел вилкой и смотрел на телефон, который лежал перед ним черной молчаливой плиткой.

Он позвонил Вере сразу, как вернулся вечером и обнаружил пустую квартиру. Сначала подумал, что она в магазин вышла — бывало, убегала за хлебом перед самым ужином. Прошел на кухню, открыл холодильник. Мясо лежало на полке, завернутое в пакет, нетронутое. Борща не было. На плите стоял пустой чайник.

— Вера! — крикнул он в коридор, будто она могла прятаться в шкафу.

Тишина. Тогда он пошел в спальню и увидел раскрытый шкаф, пустую полку, где лежали ее вещи. На тумбочке у зеркала лежало кольцо и записка. Он взял записку, прочитал, перечитал снова. Буквы прыгали перед глазами.

— Дура старая, — сказал он вслух и почему-то оглянулся, будто кто-то мог его услышать.

Потом начал звонить. Раз за разом, пока не пошли гудки «абонент недоступен». Звонил Диме, но тот не брал трубку — позже выяснилось, что они с Алиной были в кино. Звонил знакомым, у которых могла быть Вера, но таких знакомых не было. Вера ни с кем не дружила, не ходила в гости, не приглашала к себе. Двадцать лет она сидела дома, и Николаю казалось, что так будет всегда.

К полуночи приехал Дима. Алина осталась в машине — сказала, что у нее голова болит от этой суеты. Дима вошел в квартиру своим ключом, прошел на кухню, где отец сидел с бутылкой водки и пустой рюмкой. Пить он не пил, только наливал и выливал обратно в бутылку, смотрел, как течет прозрачная жидкость.

— Нашел? — спросил Дима, садясь напротив.

— Нет, — Николай не поднял головы. — Телефон выключен. У подруг нет. У твоей бабушки давно умерла. Куда она могла пойти?

Дима молчал. Он вспомнил утренний разговор, пирог с капустой, мать, которая сидела на краешке дивана и молчала. Вспомнил, как она смотрела на фотографию на стене. И вдруг понял, что не видел матери по-настоящему уже много лет. Была просто мать — фон, привычный, как обои.

— Она говорила что-нибудь? — спросил Дима. — Ну, в последнее время?

— Говорила? — Николай хмыкнул. — Она всегда молчала. Двадцать лет молчала. И вдруг — на тебе.

Он протянул сыну записку. Дима прочитал, повертел в руках, положил обратно.

— Может, у тетки? — спросил он неуверенно.

— У какой тетки? У нее никого нет. Мать ее умерла, отца она не знала, сестер не было. Тетка какая-то была, Мария, вроде, но она лет десять назад умерла.

— Адрес помнишь?

— Какой адрес? Деревня какая-то, станция... забыл. Я там ни разу не был. Вера ездила раз в год, на могилу. Я не спрашивал куда.

Они помолчали. В коридоре хлопнула дверь — Алина не выдержала, зашла. Она была в короткой куртке, накрашенная, с укладкой, которая не растрепалась даже после целого дня. Встала в дверях кухни, скрестив руки на груди.

— Ну что, нашли свою старуху? — спросила она таким тоном, будто речь шла о потерявшейся кошке.

— Не нашли, — буркнул Дима.

— А я что говорила? Надо было с утра в полицию звонить. Теперь ищи ветра в поле.

— В какую полицию? — Николай поднял голову. — Прошло всего несколько часов. Может, она в больнице?

— В больнице бы нашли, — Алина поморщилась. — Вы звонили?

Николай посмотрел на нее, и впервые за вечер в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх.

— Не звонил.

— Значит, звоните. И в морг тоже.

Дима вздрогнул, посмотрел на жену.

— Ты чего? Зачем в морг?

— А затем, что всякое бывает, — отрезала Алина. — Бабка старая, нервная, ушла в никуда. Могла под поезд броситься или под машину. Надо проверять все.

Она говорила спокойно, деловито, и от этого спокойствия становилось не по себе. Николай смотрел на нее, и в голове его медленно, как тяжелая вода, закипала злость.

— Ты, — начал он, но не закончил.

Дима встал, вышел в коридор, набрал номер больницы. Ему ответили, что таких не поступало. Потом набрал морг — там сказали, что женщин ее возраста за последние сутки не привозили. Вернулся на кухню, сел, выдохнул.

— Нет нигде.

Алина пожала плечами.

— Значит, жива. Значит, где-то прячется. Надо искать.

— Где искать? — Николай стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнула рюмка. — Ты думаешь, я не хочу найти? Я двадцать лет с ней жил, она мне не чужая!

Алина хмыкнула, но промолчала. Отвернулась, достала телефон, начала кому-то писать. Дима смотрел на нее и вдруг увидел то, чего не замечал раньше — как она сидит, поджав губы, как быстро двигаются пальцы по экрану, как она вся какая-то чужая, холодная, будто не жена, а начальница, проверяющая отчетность.

— Ладно, — сказал он устало. — Завтра поедем на вокзал. Может, камеры есть, может, кто видел. Ты, пап, вспоминай адрес. Могла она к той тетке поехать?

— Не знаю, — Николай потер лицо ладонями. — Дом там старый, развалился, наверное. Кому он нужен?

— Вере нужен, — тихо сказал Дима. И сам удивился своим словам.

Ночью он не спал. Лежал на диване в гостиной, куда постелил отец, и смотрел в потолок. Алина уехала домой — сказала, что здесь неуютно и пахнет старостью. Дима не стал спорить. Он лежал и вспоминал детство.

Вспомнил, как мать вязала ему шарф, длинный-длинный, и он тогда злился, потому что шарф был колючий, из грубой шерсти. Вспомнил, как она пекла пирожки и давала ему с собой в школу, а он стеснялся, потому что у всех были деньги на буфет, а у него домашнее. Вспомнил, как она плакала, когда он уезжал поступать в институт, а он тогда подумал: «Ну что она ревет, как дура, я же не навсегда».

Утром он поехал на вокзал. Алина сказала, что у нее дела, и осталась дома. Николай поехал с ним — молчаливый, небритый, с красными глазами.

На вокзале они долго выясняли, как посмотреть записи с камер. Их посылали из одного кабинета в другой, пока какой-то молодой парень в форме не сжалился и не показал записи за вчерашний день. Они сидели перед монитором, перематывали, вглядывались в лица.

— Вот! — Дима ткнул пальцем в экран.

На записи была Вера. Она сидела на скамейке в зале ожидания, сложив руки на чемодане, и смотрела на табло. Лицо у нее было спокойное, даже умиротворенное. Потом она встала, взяла чемодан и пошла к платформе.

— Куда билет брала? — спросил парень.

Они не знали. Пришлось ждать, пока поднимут данные. Через час выяснили — электричка до станции Заречье, отправление в двенадцать пятнадцать.

— Заречье, — повторил Николай. — Это там, где лесхоз был. Я один раз проезжал мимо.

— Едем, — сказал Дима.

Они вышли с вокзала, сели в машину. Николай завел двигатель, но не тронулся с места. Сидел, сжимая руль.

— Что я ей скажу? — спросил он тихо. — Скажу: прости, Вера, я был козлом? А она спросит: за что прощать? За двадцать лет?

Дима молчал. Ему нечего было сказать отцу. Он смотрел в окно на людей, спешащих по своим делам, и думал о том, что мать, наверное, тоже когда-то спешила. По магазинам, по кухне, по стирке. А теперь не спешит. Сидит где-то и смотрит на небо.

— Поехали, — сказал он наконец. — По дороге разберемся.

Они выехали за город, когда начался дождь. Мелкий, нудный, он моросил по стеклу, дворники шуршали равномерно, убаюкивающе. Николай вел машину молча, Дима смотрел на мокрые поля, на лес, на редкие деревни.

Где-то на полпути зазвонил телефон. Дима глянул на экран — Алина. Взял трубку.

— Ну что, нашли? — голос у нее был озабоченный, но Дима вдруг услышал в нем фальшь.

— Нет еще. Едем в Заречье.

— А если ее там нет? Что тогда?

— Не знаю. Будем искать дальше.

Она помолчала. Потом сказала тише, будто боялась, что кто-то услышит:

— Ты это... Если найдешь, поговори с ней насчет квартиры. Сейчас самое время, пока она расстроенная. Бабы в таком состоянии на все согласны.

Дима замер. Телефон прилип к уху, он слышал голос жены, но слова доходили медленно, как сквозь вату.

— Ты чего молчишь?

— Алина, — сказал он тихо. — Ты сейчас серьезно?

— А чего ты удивляешься? Мы же об этом говорили. Квартира нужна, а она уперлась как баран. Сейчас она сбежала, все переживают, думают, что с ней плохо. А ты приедешь, скажешь: мам, подпиши бумагу, и все будет хорошо. Она подпишет, чтобы тебя не расстраивать. Бабы всегда на детей ведутся.

Дима смотрел в окно. Дождь усилился, стекло залило водой, и поля расплылись серой массой.

— Ты за кого меня держишь? — спросил он.

— За мужа, который должен думать о семье. Или ты хочешь до старости в съемной хате жить?

Он нажал отбой. Положил телефон в карман и сидел, глядя перед собой. Николай покосился на него, но ничего не спросил.

В Заречье они приехали к обеду. Станция была маленькая, деревянная, с одной платформой и будкой, где продавали билеты. Они вышли из машины, огляделись. Дождь кончился, но небо оставалось серым, тяжелым.

— Куда дальше? — спросил Николай.

Дима подошел к будке. В окошке сидела женщина в вязаной кофте, читала книгу.

— Извините, — сказал Дима. — Вы не видели вчера женщину? Лет пятидесяти, с чемоданом, коричневым таким?

Женщина отложила книгу, посмотрела на него внимательно.

— А вы кто?

— Сын я ей. Она ушла из дома, мы ищем.

Женщина помолчала, потом кивнула.

— Была такая. Сошла с электрички вчера, около часа дня. Спросила, как пройти к деревне Старое. Я сказала: по тропинке через поле, там километра три.

— А в деревне этой дом есть? У тетки ее, Марии?

— Марии? — женщина задумалась. — Была тут одна Мария, знахарка. Умерла давно. Дом ее стоит на краю, у леса. Заброшенный вроде. Но вчера, говорят, свет видели.

Дима обернулся к отцу. Николай стоял у машины, курил, хотя бросил лет десять назад. Дым поднимался в серое небо и таял.

— Спасибо, — сказал Дима и пошел к отцу.

— Нашли, — сказал он. — Есть тропинка, через поле. Километра три.

Николай затушил сигарету ногой, посмотрел на поле, на лес вдалеке.

— Поехать нельзя, дороги нет. Пешком придется.

Они пошли. Сначала по тропинке, потом по мокрой траве, потом снова по тропинке, которая петляла между кустами. Николай быстро запыхался, остановился, держась за бок.

— Старый я, — сказал он, ни к кому не обращаясь.

Дима ждал. Смотрел на отца и думал о том, что этот человек, который всегда казался сильным, главным, непререкаемым, сейчас стоит согнувшись, тяжело дышит, и лица на нем нет.

— Пошли, — сказал Дима. — Уже недалеко.

Они прошли еще с полчаса, когда впереди показалась крыша. Серая, старая, с провалившимся коньком. А потом и сам дом — с заколоченными окнами, покосившимся крыльцом, заросший крапивой по самую трубу.

— Здесь, — сказал Дима.

Они подошли ближе. У крыльца была расчищена дорожка, свежие срезы крапивы валялись кучей в стороне. На веревке, натянутой между деревьями, висело полотенце — белое, с синей каемкой, совсем новое.

Николай хотел подняться на крыльцо, но Дима остановил его.

— Подожди. Я сам.

Он поднялся по скрипучим ступенькам, постучал в дверь. Тишина. Постучал еще раз.

— Мам, это я. Дима. Открой.

За дверью послышалось движение. Шаги. Дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо матери. Спокойное, загоревшее, с прилипшими ко лбу волосами. Она смотрела на сына, и в глазах ее не было ни страха, ни радости — только усталость и что-то еще, чего Дима не мог понять.

— Дима, — сказала она тихо. — Зачем ты приехал?

— Мам, мы волнуемся. Папа с ума сходит. Ты хоть позвонила бы.

Вера посмотрела мимо него, на Николая, который стоял внизу, у крыльца, и смотрел на нее снизу вверх, как провинившийся пес.

— Зачем он приехал? — спросила она снова.

— Поговорить. Мам, впусти, я устал с дороги.

Она помедлила, потом открыла дверь шире и посторонилась, пропуская сына. Дима вошел внутрь, огляделся. В комнате было чисто, пахло дровами и травой. На столе горела свеча, хотя на улице еще было светло. На лавке лежало вязание — почти готовый детский плед в голубую и белую полоску.

— Садись, — сказала Вера. — Чай будешь?

— Буду.

Она поставила чайник на печь, села напротив. Дима смотрел на ее руки — красные, в ссадинах, с припухшими суставами.

— Ты здесь работаешь?

— Крапиву рубила. Грядки копаю. Дом привожу в порядок.

— Зачем? Ты же не собираешься здесь жить?

Вера посмотрела на него долгим взглядом.

— Собираюсь.

Дима открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент в дверь постучали. Громко, настойчиво.

— Вера, открой! — голос Николая был хриплый, срывающийся. — Хватит прятаться! Нам поговорить надо!

Вера не шелохнулась. Сидела, сложив руки на столе, и смотрела на дверь.

— Мам, впусти отца, — попросил Дима.

— Он сам войдет, если захочет. Дверь не заперта.

Николай толкнул дверь, и она открылась. Он вошел, сразу заполнив собой половину комнаты, остановился у порога, оглядываясь.

— Твою мать, — сказал он тихо. — Ты здесь реально живешь? В этой развалюхе?

Вера молчала.

Николай прошел к столу, сел на лавку напротив жены. Дима сидел между ними, чувствуя себя лишним.

— Слушай, Вера, — начал Николай. — Ты чего устроила? Люди пришли, ужина нет, ты сбежала. Я звоню — ты трубку не берешь. Это что за цирк?

— Это не цирк, Коля. Это моя жизнь.

— Твоя жизнь? — он усмехнулся. — Двадцать лет вместе, и вдруг — моя жизнь? А раньше чья была?

Вера посмотрела на него. Взгляд у нее был тяжелый, немигающий.

— Твоя, Коля. Я была твоей прислугой. Двадцать лет. Вставала в шесть, ложилась в двенадцать. Готовила, стирала, убирала. Родила тебе сына. Терпела твоих баб. Терпела, когда ты орал. Терпела, когда ты не замечал. А теперь все. Я устала терпеть.

Николай побелел.

— Каких баб? Ты чего несешь?

— Не надо, Коля. Я все знаю. И про Лариску из бухгалтерии, и про ту, из командировки, в девяносто восьмом. Я запонку твою в ее машине нашла. Ты тогда сказал, что потерял. А она в машине валялась, на видном месте. Я промолчала. Думала, перебесишься, вернешься. Ты и вернулся. Только я уже умерла тогда. Внутри.

Николай открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег.

— Это было сто лет назад, — выдавил он наконец. — Ты зачем старое ворошишь?

— Затем, что старое никуда не делось. Оно во мне сидело все эти годы. Я каждый раз, когда тебе ужин готовила, эту запонку вспоминала. Каждый раз, когда ты меня женой называл, я думала: а был ли ты мне мужем?

Дима сидел, вжав голову в плечи. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Он никогда не думал, что между родителями было такое. Для него они всегда были просто родителями — мама и папа, которые иногда ссорились, но потом мирились.

— А ты, Дима, — Вера повернулась к сыну. — Ты помнишь, как в десятом классе разбил машину соседа?

Дима вздрогнул.

— Откуда ты...

— Я все знаю. Ты пришел тогда белый, сказал, что случилось что-то страшное. Отец был в командировке. Я продала свое золото — сережки, которые мне мама на свадьбу подарила, и цепочку, единственную, — чтобы расплатиться. Ты даже спасибо не сказал. Потом делал вид, что ничего не было. А я молчала, потому что мать должна защищать сына.

Дима смотрел на нее и не узнавал. Это была не та тихая мать, которая подавала чай и вязала носки. Это была чужая женщина с холодными глазами, которая считала потери.

— Мам, я не знал, — прошептал он. — Я думал, ты из своих взяла.

— Из каких своих? — Вера усмехнулась. — У меня своих никогда ничего не было. Все — для вас. Я для вас двадцать лет жила. А теперь буду для себя.

Николай встал, прошелся по комнате, остановился у окна.

— Хорошо, — сказал он другим голосом, деловым. — Прошлое не воротишь. Давай о настоящем. Квартиру продавать надо. Дети хотят жилье, внуков нам надо. Подпиши бумагу, что не против, и живи где хочешь. Хоть здесь, хоть где. Я не возражаю.

Вера посмотрела на него долгим взглядом. Потом встала, подошла к старому комоду, который стоял в углу, открыла ящик и достала пожелтевший конверт.

— Помнишь мою тетку Марию? — спросила она, возвращаясь к столу. — Ту, что знахаркой была?

— Ну помню. И что?

— Этот дом и земля — мои. По дарственной. Тетка оформила на меня за год до смерти. Я тебе не говорила, потому что не хотела, чтобы ты его отобрал или продал. Знала, что когда-нибудь пригожусь.

Николай взял конверт, вытащил бумагу, пробежал глазами. Лицо его вытянулось.

— Это что, серьезно?

— Абсолютно.

— Но здесь же ничего нет! Развалюха, участок заросший!

— Для тебя — развалюха. Для меня — дом. А насчет квартиры, Коля. Ты забыл, как мы ее приватизировали? Ты тогда настоял, чтобы доли были равные. Моя доля — моя. И я ее не продам.

Николай смотрел на нее, и в глазах его закипала злость.

— Ты что, совсем сдурела? Двадцать лет я тебя кормил, поил, одевал, а теперь ты мне такие фокусы?

— Кормил? — Вера встала, и впервые в голосе ее появилась сталь. — Кто двадцать лет стоял у плиты, пока ты в командировках ел рестораны? Кто стирал твои рубашки, пока ты на сторону ходил? Кто сына поднимал, пока ты на диване лежал с газетой? Я тебя спрашиваю, Коля, кто?

Он отступил на шаг. Такой Веры он не видел никогда.

— Ты, — сказал он тихо.

— Я. И теперь я хочу жить по-своему. Квартиру можешь выкупить. По рыночной цене. Или продадим, и я получу свою половину. А здесь — мое, и ты сюда даже не суйся.

В этот момент за дверью послышался шорох. Все обернулись. Дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо Алины. Она была накрашена, в дорогой куртке, с модной сумкой через плечо.

— Ну, я так и знала, — сказала она, входя без приглашения. — Сидят, разговоры разговаривают. А я там в машине мерзну.

— Ты как здесь? — опешил Дима.

— На такси доехала от станции. Дорогу мужики подсказали. Думала, вы тут решаете, а вы просто треплетесь.

Она прошла к столу, села на лавку, закинула ногу на ногу.

— Мам, я все слышала. Краем уха. Про дарственную, про доли. Ты это серьезно?

Вера смотрела на невестку с тем же холодным спокойствием.

— Абсолютно.

— Слушай, — Алина подалась вперед, — ты пойми, мы же не враги тебе. Мы о будущем думаем. Димка, вон, работать замучился, жилья нет. А ты здесь сидишь, в этой дыре, память предков бережешь. Кому это надо?

— Мне надо.

— Ну правильно, — Алина кивнула, будто соглашаясь. — Тебе надо. А нам? Нам плевать, что ли? Мы же семья. Ты пожила свое, теперь другим дай пожить.

Вера медленно поднялась. Подошла к Алине близко, наклонилась и сказала тихо, чтобы слышала только она:

— Я знаю, Алина, про твои планы. Про любовника, про то, что ты хотела нас с Колей в дом престарелых спровадить, а квартиру под себя подмять. Дима твой мне утром рассказал. Сам не знал, что рассказывает, пьяный был после вчерашнего. Так что не надо мне про семью.

Алина побелела. Откинулась на спинку лавки, перевела взгляд на Диму. Тот сидел с каменным лицом.

— Ты... — начала она.

— Я ничего, — перебила Вера. — Ты сама все сказала. Своими словами. Только что. Про «пожить свое». Я свое пожила. Теперь твоя очередь. Только с моей квартирой это никак не связано.

Наступила тишина. Николай переводил взгляд с Веры на Алину, с Алины на Диму, пытаясь понять, что происходит.

— Какой любовник? — спросил он наконец. — Вы о чем?

Никто ему не ответил.

Алина встала, поправила сумку.

— Ну и дураки вы все, — сказала она зло. — Живите в своей дыре со своей памятью. Дима, ты со мной или с ними?

Дима посмотрел на мать. Потом на жену. Встал медленно, подошел к Алине.

— Я с тобой, — сказал он тихо. — Только сначала скажи: это правда? Про любовника?

Алина усмехнулась.

— А если и правда? Что ты сделаешь? Заплачешь?

Дима смотрел на нее долгую минуту. Потом повернулся и пошел к двери.

— Дима! — крикнула Алина. — Ты куда?

— Иди отсюда, — сказал он, не оборачиваясь. — Я с тобой разведусь. Завтра подам.

Он вышел, хлопнув дверью. Алина постояла секунду, потом бросилась за ним. С крыльца донеслись крики, визг, потом звук удара и плач.

Николай и Вера остались вдвоем. Он стоял у стола, она у двери. Тишина была такая, что слышно было, как тикают старые ходики на стене.

— Вера, — начал Николай.

— Уходи, Коля. Тебе здесь нечего делать.

— Вера, ну как же... Мы же двадцать лет...

— Двадцать лет я была прислугой. А теперь я свободна. Уходи.

Он постоял еще, открыл рот, закрыл, потом повернулся и вышел. Дверь за ним затворилась, но не хлопнула — просто мягко встала на место.

Вера подошла к столу, села. Руки ее дрожали. Она сложила их на коленях, сцепила пальцы, чтобы унять дрожь. За окном слышались голоса — Алина кричала, Дима отвечал, потом завелась машина, потом еще одна — такси, наверное.

Потом все стихло.

Вера сидела и смотрела на свечу. Пламя дрожало, металось от сквозняка, но не гасло. Она протянула руку, поправила фитиль, и огонь выровнялся, загорелся ровно и спокойно.

В дверь постучали. Тихо, неуверенно.

— Мам, это я. Можно?

Она не ответила. Дверь приоткрылась, вошел Дима. Лицо у него было мокрое — то ли от дождя, то ли от слез. Он подошел к столу, сел напротив.

— Мам, прости меня. За все. За то, что не видел. За то, что не помогал. За Алину эту.

Вера молчала. Смотрела на сына, и в глазах ее таял лед.

— Ты как? — спросила она тихо.

— Не знаю. Плохо.

— Посиди. Чай будешь?

— Буду.

Она встала, налила ему чай в старую кружку с отбитой ручкой. Поставила перед ним. Села напротив, взяла вязание.

— Ты вяжешь? — спросил Дима, глядя на плед.

— Вяжу. Для внуков.

Он помолчал, глядя, как спицы мелькают в материнских руках.

— А если не будет внуков? — спросил он тихо.

— Будут. Обязательно будут. Только не от этой.

Дима кивнул. Сделал глоток, обжегся, поставил кружку.

— Мам, а ты здесь как? Не страшно одной?

— Страшно, — сказала Вера, не поднимая головы от вязания. — Очень страшно. Первый раз в жизни по-настоящему страшно. Но это ничего. Это пройдет.

— Я останусь? — спросил Дима. — Можно? На пару дней. В городе мне сейчас нельзя. Алина там...

— Оставайся. Место есть. На печи постелю.

Дима кивнул, допил чай, встал. Подошел к окну, посмотрел на темнеющий сад.

— Мам, а что ты теперь будешь делать?

— Жить, — сказала Вера. — Просто жить. Вставать, когда хочу. Есть, что хочу. Работать в саду. Внуков ждать.

— А с отцом?

— А с отцом — как получится. Если захочет по-человечески, я не против. Если нет — пусть идет своей дорогой. Я свое отходила.

За окном стемнело совсем. Дима отошел от окна, подошел к печи, потрогал теплые кирпичи.

— Топить умеешь? — спросила Вера.

— Научусь.

— Научишься. Здесь всему научишься. Я тоже учусь.

Она отложила вязание, встала, подошла к печи, открыла заслонку. Красные угли светились в глубине, от них шло сухое тепло. Она подбросила дров, закрыла заслонку.

— Ложись, — сказала она сыну. — Завтра рано вставать. Работы много.

Дима послушно пошел к лавке, где мать уже постелила ему старое одеяло. Лег, укрылся с головой. Вера села на свою кровать, взяла вязание.

Спицы задвигались в тишине. Свеча догорала, оплывая воском. Где-то далеко за окном прокричала ночная птица.

Вера вязала и думала о том, что завтра будет новый день. Самый обычный день. И она сама решит, что в нем будет.

Ночь прошла тихо. Дима спал на лавке, укрытый старым одеялом, и Вера несколько раз вставала, поправляла на нем одеяло, прислушивалась к дыханию. Сын посапывал во сне, как в детстве, и от этого звука на душе становилось тепло и горько одновременно.

Утром она растопила печь, согрела воду, заварила чай из теткиных запасов. Трава была старая, но пахла лугами и детством. Дима проснулся от запаха, долго сидел на лавке, тер лицо ладонями, потом встал, подошел к матери, обнял ее сзади, положив подбородок на плечо.

— Мам, прости, — сказал он хрипло со сна.

— Будет, — ответила Вера, не оборачиваясь. — Садись есть.

Они позавтракали в тишине. За окном вставало солнце, туман редел, открывая мокрый сад, расчищенные грядки, кучу скошенной крапивы. Дима смотрел в окно и молчал.

— Ты что делать думаешь? — спросила Вера.

— Не знаю. Разведусь, наверное. Работу искать. Жить.

— Жить — это хорошо. Жить надо.

Он допил чай, встал, подошел к окну.

— Мам, а можно я здесь побуду? Не сегодня, а вообще. Помогу тебе с домом, с участком. В городе мне сейчас... ну его.

Вера посмотрела на сына. Худой, небритый, с красными глазами, он стоял у окна и был похож на того мальчишку, который когда-то прибеANA к ней с разбитой коленкой и просил подуть.

— Оставайся, — сказала она просто. — Место есть.

Они вышли во двор. Вера показала сыну сарай с инструментами, рассказала, что надо чинить крыльцо, поправлять забор, косить траву. Дима слушал, кивал, брал в руки лопату, пробовал точило, примерялся к работе.

Солнце поднялось выше, стало припекать. Вера скинула кофту, осталась в старой майке, и они вдвоем начали разбирать завал у сарая — старые доски, ржавое железо, битый шифер. Работали молча, только изредка перебрасывались словами.

Дима тащил доску, споткнулся, выругался сквозь зубы. Вера усмехнулась.

— Не ругайся. Мат душу сушит.

— А ты не ругалась никогда, — сказал Дима. — Я ни разу не слышал, чтобы ты ругалась.

— А я и не ругалась. Внутри все копила. Вот и накопила.

Он посмотрел на нее, хотел что-то сказать, но в этот момент со стороны тропинки послышался шум машины. Редкий звук здесь, в глуши. Они оба замерли, прислушиваясь.

Машина тарахтела, приближалась. Потом мотор заглох, и через минуту на тропинке показался Николай. Он шел тяжело, опираясь на палку, хотя палки у него никогда не было. Видно, ночью где-то нашел, по дороге.

Вера выпрямилась, вытерла пот со лба тыльной стороной ладони. Стояла и ждала, пока он подойдет.

Николай остановился в нескольких шагах, тяжело дыша. Лицо у него было серое, глаза красные, небритый подбородок трясся.

— Вера, — сказал он хрипло. — Поговорить надо.

— Говори.

— Не здесь. В доме. Без него.

Он кивнул на Диму. Сын перевел взгляд на мать.

— Иди, — сказала Вера тихо. — Я сама.

Дима помедлил, потом бросил доску и пошел к сараю, сел там на пороге, закурил. Он не курил никогда, но вчера купил в дороге пачку, теперь вот сидел, дымил и смотрел в сторону дома.

Николай и Вера зашли внутрь. В комнате пахло хлебом и травами, на столе лежало вязание, горела свеча — Вера зажигала ее всегда, даже днем, привыкла за эти дни.

Николай сел на лавку, положил руки на стол. Руки дрожали.

— Вера, я все понял, — начал он. — Всю ночь не спал, думал. Ты права была. Во всем права. И про баб, и про все.

Вера стояла у печи, скрестив руки на груди, и молчала.

— Я дурак, — продолжал Николай. — Двадцать лет дураком был. Думал, что так и надо, что жена — это само собой, что готовить будет, стирать, убирать. А ты живой человек. Я понял.

— Понял, — повторила Вера без выражения.

— Да. И про Алину эту понял. Ты ей правильно сказала. Пусть катится. Дима правильно сделал, что прогнал. А мы с тобой... Вера, может, начнем сначала?

Она посмотрела на него долгим взглядом. Подошла к столу, села напротив.

— Коля, — сказала она тихо. — Ты помнишь, когда мать моя умерла?

Он нахмурился, вспоминая.

— Три года назад. В мае. Я звонил тебе, сказал, что похороны. Ты ответил, что у тебя отчет, что приехать не можешь. Я одна хоронила. Одна. Соседи помогли, Зинаида Петровна, Дима тогда в командировке был. А ты — отчет.

Николай отвел глаза.

— Я приехал через три дня, — сказал он глухо.

— Через три дня. Да. Приехал, поел, сказал, что отчет сдал, и лег спать. Ты даже не спросил, как я. Не спросил, что мама перед смертью говорила. Не спросил ничего.

Она помолчала, глядя в окно. За стеклом качались ветки, падали редкие капли с крыши.

— Знаешь, Коля, а я ведь тебя любила. Правда. До самой смерти любила. Только я умерла три года назад. В тот день, когда ты на похороны не пришел. Не от болезни, не от старости — от обиды умерла. А та, что сейчас перед тобой — это другой человек. И этому человеку от тебя ничего не нужно.

Николай сидел не шевелясь. Руки его лежали на столе, сжатые в кулаки.

— А как же... двадцать лет? — спросил он еле слышно.

— А двадцать лет — это срок. Я его отбыла. Как в тюрьме. От звонка до звонка. Теперь вольная.

Он поднял голову, посмотрел ей в глаза. В глазах у Веры было спокойно и пусто, как в море перед штормом, но шторма уже не будет — море замерзло.

— Что мне делать? — спросил Николай.

— Живи. Ты же мужчина. Начни, наконец, жить сам. Готовь себе, стирай, убирай. Может, поймешь тогда, каково это — двадцать лет прислугой.

Он встал. Прошелся по комнате, остановился у иконы в углу.

— А квартира? — спросил он, не оборачиваясь. — Что с квартирой?

— Продадим. Получим по половине. Ты себе купишь что-нибудь поменьше, я здесь останусь. Или тоже куплю, если надумаю. Но здесь пока поживу.

— Ты серьезно здесь? В этой развалюхе?

— Это мой дом, Коля. Теткин. И мой теперь. И не развалюха, а дом. Ты просто не видишь.

Николай повернулся, посмотрел на нее. Хотел что-то сказать, но в этот момент дверь распахнулась, и на пороге появилась Алина.

Она была не одна. Рядом с ней стоял мужчина — крупный, в кожаном пальто, с тяжелой челюстью и маленькими злыми глазами.

— Ну что, — сказала Алина, входя в дом, как к себе. — Договорились?

Вера не шелохнулась. Сидела за столом, смотрела на невестку.

— Ты как здесь? — спросил Николай.

— А так. Пешком пришла. От станции. Думала, вы тут без меня решите, а я не согласная. Это, — она кивнула на мужчину, — мой знакомый. Юрист. Он нам все объяснит.

Мужчина шагнул вперед, оглядел комнату, поморщился.

— Женщина, — сказал он, обращаясь к Вере. — У нас есть основания полагать, что вы недееспособны. В таком возрасте, одна, в глуши, психика могла пошатнуться. Мы можем инициировать экспертизу.

Вера смотрела на него спокойно, будто он говорил о погоде.

— Основания? — переспросила она. — Какие основания?

— Сбежали из дома, бросили семью, живете в нечеловеческих условиях. Соседи подтвердят.

— Какие соседи? Здесь на километр никого нет.

— Найдутся.

Алина стояла, подбоченясь, с победным видом. Николай переводил взгляд с нее на Веру и обратно.

— Ты чего удумала? — спросил он Алину. — Какая экспертиза?

— А такая, — отрезала Алина. — Квартира нужна. А она уперлась. Если признают недееспособной, опекуном назначат ближайшего родственника. А ближайший родственник — Дима. А Дима муж мне. Значит, я буду распоряжаться.

Вера усмехнулась. Встала из-за стола, подошла к комоду, открыла ящик.

— Алина, — сказала она спокойно. — Ты дура или притворяешься?

— Что? — опешила та.

— Я тебе вчера сказала: я все про тебя знаю. Про любовника твоего, про планы. Ты думаешь, я шутила?

Она достала из ящика старую шкатулку, открыла, вынула несколько фотографий. Бросила на стол.

— Вот твой любовник. Вот вы вдвоем, в ресторане. Вот машина его. Вот документы, которые ты подделать пыталась, чтобы квартиру на него переписать. У меня все есть.

Алина побелела. Подошла к столу, схватила фотографии, вгляделась.

— Откуда? — прошептала она.

— У меня глаза есть. И уши. И люди добрые. Пока ты считала меня старой дурой, я собирала. Год собирала. Знала, что пригодится.

Мужчина в кожаном пальто сделал шаг назад.

— Алина, — сказал он. — Я не в курсе. Это без меня.

Он повернулся и вышел. Слышно было, как затрещали кусты под его ногами, как он чертыхнулся, потом все стихло.

Алина стояла посреди комнаты с фотографиями в руках. Лицо у нее дергалось.

— Ты... — начала она.

— Вон, — сказала Вера тихо. — Иди отсюда. И чтобы я тебя больше не видела. Ни здесь, ни в городе. Если еще раз сунешься, я эти фотографии знаешь куда отправлю? На работу твою, начальнику. И любовнику твоему жене. Он женат, кстати. Ты знала?

Алина попятилась к двери. Наткнулась спиной на косяк, вздрогнула.

— Дима! — крикнула она вдруг. — Дима, ты где?

Дима появился в дверях сарая. Вышел на свет, заслонился ладонью от солнца, подошел к крыльцу.

— Здесь я, — сказал он спокойно. — Чего тебе?

— Ты слышал? Твоя мать меня позорит! Фотографии какие-то показывает!

— Слышал. И что?

Алина смотрела на него, и в глазах ее появлялось что-то похожее на страх.

— Ты не заступишься?

— За тебя? Нет.

Она постояла еще секунду, потом выбежала из дома. Слышно было, как она бежит по тропинке, как трещит под ногами крапива, как всхлипывает на ходу.

Стало тихо.

Николай стоял у стола, смотрел на фотографии, которые Вера не убрала. На одной был Дима с Алиной в какой-то поездке, на другой — та самая, в ресторане, с чужим мужчиной.

— Ты знала? — спросил он глухо. — Все это время знала?

— Знала.

— И молчала?

— А кому говорить? Тебе? Ты бы не поверил. Сказал бы, что я выдумываю, старая дура.

Николай сел на лавку, закрыл лицо руками. Плечи его вздрагивали. Вера смотрела на него и не чувствовала ничего — ни жалости, ни злости, ни торжества. Только усталость.

Дима вошел в дом, сел рядом с отцом. Положил руку ему на плечо.

— Пап, — сказал он тихо. — Пойдем отсюда. Не надо здесь.

Николай поднял голову. Лицо у него было мокрое.

— Вера, — сказал он. — Прости.

— Я тебя уже простила, Коля. Только это ничего не меняет.

Он встал, опираясь о стол. Постоял, глядя на нее, потом пошел к двери. На пороге остановился, не оборачиваясь.

— Я приеду еще, — сказал он. — Можно?

— Приезжай. Только не ругаться.

Он вышел. Дима задержался, подошел к матери, обнял ее.

— Мам, ты как?

— Нормально. Работать надо.

— Я сейчас вернусь. Провожу его до тропинки и вернусь.

— Иди.

Дима вышел. Вера осталась одна. Подошла к столу, собрала фотографии, убрала в шкатулку. Постояла, глядя на икону в углу. Перекрестилась — первый раз за много лет.

Потом вышла на крыльцо. Солнце стояло высоко, грело по-летнему. Крапива, которую она вчера скосила, уже пожухла, лежала кучей у забора. В сарае пели птицы. Где-то далеко тарахтел мотор — машина Николая уезжала.

Вера спустилась с крыльца, подошла к грядке, где вчера посадила укроп. Семена еще не взошли, но земля была влажная, рыхлая, готовая принять. Она присела на корточки, потрогала пальцами землю.

Дима вернулся быстро. Подошел, сел рядом на перевернутое ведро.

— Уехал, — сказал он. — Стоял у машины долго, курил. Потом сел и уехал.

— Ничего, — ответила Вера. — Переживет.

Они помолчали. Потом Дима сказал:

— Мам, а откуда у тебя фотографии? Ты правда следила за Алиной?

— Не следила. Соседка наша, Зинаида Петровна, у нее племянник в том ресторане работает официантом. Она видела Алину с тем мужиком, сфоткала на телефон, мне показала. А документы... какие документы? Нет у меня никаких документов. Я понтовалась.

Дима рассмеялся. Сначала тихо, потом громче, потом захохотал в голос, запрокинув голову. Вера смотрела на него и тоже улыбалась.

— Мам, ты гениальна, — сказал он, вытирая слезы. — А она поверила!

— Поверила. Потому что у самой рыльце в пушку.

Они посидели еще немного, потом Вера встала, отряхнула руки.

— Работать надо. Забор чинить.

— А может, сегодня отдохнем? — предложил Дима. — Столько всего случилось.

— Отдохнем, — согласилась Вера. — Только сначала забор.

Они работали до вечера. Дима таскал доски, Вера подбивала гвозди, которые нашла в сарае. Гвозди были старые, ржавые, гнулись, но держали. К закату забор был залатан наполовину.

Солнце садилось за лесом, небо наливалось оранжевым. Вера с Димой сидели на крыльце, пили чай из железных кружек, смотрели на закат.

— Красиво здесь, — сказал Дима. — Я и не знал, что так бывает.

— Это ты в городе отвык. А здесь всегда так.

— Мам, а что ты теперь делать будешь? Одна?

— Не одна. Ты же сказал, что поможешь.

— Помогу. А потом?

— А потом посмотрим. Может, хозяйство заведу. Кур, кроликов. Тетка моя всегда держала. И травы собирала. Я научусь.

Дима допил чай, поставил кружку.

— Мам, а можно я тоже здесь? Ну, когда разведусь. Поживу с тобой, помогу. В городе мне теперь... сам знаешь.

— Живи. Места много.

В темноте они зашли в дом. Вера растопила печь, постелила сыну на лавке. Сама села за стол, взяла вязание. Плед был почти готов, осталось закрыть последний ряд.

— Спи, — сказала она. — Завтра рано вставать.

— Мам, — позвал Дима из темноты. — А ты счастлива?

Вера помолчала. Спицы остановились.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Я свободна. Это, наверное, почти одно и то же.

Она довязывала последний ряд, когда за окном совсем стемнело. Свеча догорала, оплывая воском на блюдце. Вера закончила, отложила спицы, развернула плед. Голубые и белые полосы чередовались ровно, аккуратно. Хороший плед. Для внуков. Когда-нибудь.

Она погасила свечу, легла на свою кровать. В доме было тепло, пахло деревом и травами. Где-то за стеной скреблась мышь — или ветка по стене. За окном светила луна, полная, яркая, заливала комнату голубоватым светом.

Вера закрыла глаза и подумала: «Завтра будет новый день. И я сама решу, каким он будет».

Утром ее разбудил стук в дверь. Ранний, настойчивый. Она встала, накинула халат, пошла открывать. На пороге стоял незнакомый мужчина, пожилой, с седой бородкой, в простой одежде, с корзинкой в руках.

— Здравствуйте, — сказал он. — Вы Вера? Племянница Марии?

— Да, — ответила она осторожно.

— Я сосед ваш, через лес. Иван Петрович. Слышал, что вы здесь поселились. Дай, думаю, зайду, познакомлюсь. Марию вашу хорошо помню. Царство ей небесное. Хорошая была женщина. Помощница.

Он протянул корзинку.

— Вот, яиц домашних принес. Свои куры. И молоко в бутылке, коза у меня. Берите, не стесняйтесь.

Вера взяла корзинку, растерянно глядя на соседа.

— Спасибо, — сказала она. — Проходите. Чай будете?

— А можно, — улыбнулся он. — С удовольствием.

Она посторонилась, пропуская его. Иван Петрович вошел, огляделся, кивнул одобрительно.

— Порядок навела. Мария бы порадовалась. А это кто? — он кивнул на Диму, который проснулся и сидел на лавке, протирая глаза.

— Сын мой, Дмитрий.

— Здорово, Дмитрий, — сосед протянул руку. — Работник, видать. Помогает матери?

— Помогаю, — ответил Дима, пожимая руку.

Вера поставила чайник на печь, достала кружки. Иван Петрович сел за стол, разложил свои припасы — яйца, молоко, еще и банку меда достал из корзинки.

— Мед свой, — сказал он. — Пасека у меня. Угощайтесь.

Они пили чай, разговаривали о деревне, о погоде, о том, что здесь хорошо, но трудно. Иван Петрович рассказывал, кто где живет, кто чем занимается, кто может помочь с дровами, кто с сеном. Вера слушала и чувствовала, как внутри разливается тепло — не от чая, от другого.

— А вы один живете? — спросила она.

— Один, — вздохнул он. — Жена померла пять лет назад. Дети в городе, приезжают редко. Вот и коротаю век с пчелами да с козами.

Он посмотрел на Веру внимательно, с доброй усмешкой.

— А вы, я слышал, от мужа сбежали?

Вера поперхнулась чаем.

— Откуда?

— Слухи, — улыбнулся он. — У нас тут все про всех знают. Станция рядом, люди ходят. Вчера бабы на станции обсуждали: приезжая поселилась в Мариином доме, мужики к ней приезжали, скандалили. А она их выгнала и живет себе.

Дима фыркнул, отвернулся.

— Ну, не совсем так, — сказала Вера. — Но в целом правильно.

— А я и не осуждаю, — Иван Петрович поднял руки. — Каждый сам решает, как ему жить. Мария ваша тоже не сладко жила, между прочим. Мужик ее пил, бил, потом сгинул куда-то. Она одна поднималась. А молва людская... что молва? Воду мутить.

Он допил чай, встал.

— Пойду я. Спасибо за чай. Вы заходите, если что. Дорогу знаете: через лес тропинка, там ручей, потом овраг, а за оврагом мой дом. Увидите.

— Спасибо, — сказала Вера. — Обязательно.

Он ушел, оставив на столе гостинцы. Вера стояла у окна, смотрела, как он идет по тропинке, раздвигая кусты, как скрывается в лесу.

— Хороший дед, — сказал Дима. — Душевный.

— Да, — ответила Вера.

Она подошла к столу, взяла банку с медом, открыла, понюхала. Мед пах летом, цветами, солнцем.

— Жизнь налаживается, — сказала она тихо.

— Что? — переспросил Дима.

— Ничего. Есть давай.

Они позавтракали яичницей с медом — Дима крутил носом, но съел. Потом вышли во двор, и день закрутился, завертелся: дрова, забор, грядки, крыльцо. К вечеру упали без сил, но довольно сидели на крыльце, слушая вечерних птиц.

— Мам, — спросил Дима. — А ты папу пустишь обратно, если он просить будет?

Вера долго молчала. Смотрела, как солнце садится за лес, как небо темнеет, как загораются первые звезды.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Может, и пущу. Только не сразу. И не так, как раньше. Пусть сначала докажет, что человеком стал.

— А если не станет?

— Значит, не судьба.

Они помолчали. Потом Вера встала, потянулась.

— Пойду в дом. Завтра на станцию идти, продукты купить. И тебе одежду надо, ты в одном приехал.

— Я с тобой.

— Пойдем.

Они зашли в дом, зажгли свечу. Вера села за стол, взяла в руки плед — готовый, аккуратно сложенный. Погладила его, как живое существо.

— Хороший плед, — сказал Дима. — Для кого?

— Для внуков, — ответила Вера. — Подрастут — пригодятся.

Дима отвернулся, чтобы она не видела его лица. В комнате было тепло и тихо.

Где-то далеко, за лесом, прогудела электричка. Вера прислушалась: звук был почти родной, но уже чужой. Там, в той жизни, осталось все, что болело двадцать лет. Здесь начиналось новое.

Она задула свечу и легла спать с мыслью, что завтра будет новый день. Самый обычный день. И она сама решит, каким он будет.

Через месяц

Осень пришла незаметно. В одно утро Вера вышла на крыльцо и поняла, что воздух стал другим — прозрачным, холодным, пахнущим увядающей травой и дымом. Крапива пожухла, полегла, обнажив черную землю. Яблоня в углу сада стояла голая, только на верхних ветках еще держались два яблока — темно-красные, сморщенные, но живые.

Вера стояла на крыльце, кутаясь в вязаную кофту, и смотрела на сад. Руки ее уже привыкли к работе, кожа огрубела, мозоли затвердели, но впервые за много лет она чувствовала в теле какую-то новую силу — не ту, что от страха и обязанностей, а другую, спокойную и ровную.

Дима уехал в город неделю назад. Развод с Алиной он оформил быстро — та не сопротивлялась, только требовала деньги и вещи. Дима отдал все, что она просила, лишь бы отвязаться. Теперь он снимал комнату в городе, искал новую работу, звонил матери каждый вечер.

— Мам, ты как? — спрашивал он в трубку.

— Нормально, — отвечала Вера. — Забор доделала. Крышу поправила. Сосед помогал.

Иван Петрович заходил часто. То дров принесет, то сена для подстилки, то просто посидеть, чаю попить. Сидели на крыльце, разговаривали о погоде, о деревне, о старых временах. Вера слушала его рассказы о пчелах, о том, как они с женой начинали хозяйство, как детей растили. Он слушал ее — скупо, неохотно, но слушал.

— Ты не спеши, — сказал он как-то. — Всему свое время. Рана заживет, но рубец останется. Это нормально.

Вера кивнула. Она уже не плакала по ночам, не просыпалась от кошмаров. Спала крепко, просыпалась с первыми петухами — у Ивана Петровича они кричали слышно через лес.

Квартиру они с Николаем продали через риелтора. Вера специально не ездила в город, не хотела видеть ту жизнь. Все делал Дима, привозил документы на подпись. Николай свою половину денег получил, Вера свою положила в банк на книжку — первый раз в жизни у нее были свои деньги.

Николай звонил несколько раз. Голос у него был какой-то потерянный, незнакомый.

— Вера, может, встретимся? — спрашивал он. — Поговорить надо.

— Говори по телефону.

— Нет, надо глаза в глаза.

— Приезжай.

Он приехал в воскресенье, в середине сентября. День был солнечный, последний теплый день, когда воздух еще греет, но солнце уже не печет, а только ласково касается кожи.

Николай вышел из машины на станции, дошел по тропинке пешком. Вера увидела его еще издалека и не узнала: он похудел, осунулся, одет был в старую куртку, которую раньше надевал только на рыбалку, и в кепке, которую терпеть не мог.

— Здравствуй, — сказал он, подходя к крыльцу.

— Здравствуй. Проходи.

Она повела его в дом. В комнате было чисто, пахло травами и печеным хлебом. На столе лежало вязание — Вера начала новый плед, теперь зеленый, под цвет глаз будущих внуков.

Николай сел на лавку, огляделся.

— Хорошо у тебя, — сказал он. — Спокойно.

— Хорошо.

— Я квартиру купил, — сказал он, глядя в пол. — Однушку в хрущевке, на окраине. Маленькая, но мне одному хватит.

— Как устроился?

— Нормально. Готовлю сам. Яичницу научился жарить. Суп один раз сварил — вылил. Потом еще раз — получилось.

Вера усмехнулась.

— Научишься. Дело нехитрое.

— Вера, — он поднял голову, посмотрел ей в глаза. — Я приехал не просить. Я приехал сказать.

— Говори.

— Я все понял. За этот месяц я многое понял. Как ты жила, что делала. Я один раз полы помыл — думал, умру. Спина болит, руки болят, а еще готовить надо, стирать. И это один день. А ты — двадцать лет.

Он замолчал. Вера молчала тоже. За окном прокричала птица, потом стихло.

— Я не прошу вернуться, — продолжал Николай. — Я знаю, что нельзя. Я просто хочу, чтобы ты знала: я понял. И прости, если сможешь. Не для того, чтобы вместе, а просто так. Для себя.

Вера долго смотрела на него. Потом встала, подошла к печи, сняла с огня чайник, налила две кружки. Одну поставила перед ним, другую взяла себе.

— Пей чай, — сказала она. — Остынет.

Он пил чай, обжигался, но пил. И смотрел на нее поверх кружки, будто видел впервые.

— Я приезжать могу? — спросил он тихо. — Не часто, просто иногда.

Вера помолчала. Потом кивнула.

— Можешь. Только не ругаться.

— Не буду. Обещаю.

Он допил чай, встал, пошел к двери. На пороге остановился.

— Вера, а ты счастлива?

Она подошла к окну, посмотрела на сад, на забор, который сама чинила, на грядки, которые сама копала, на небо, которое было таким высоким и синим, что дух захватывало.

— Я дома, — сказала она. — Я, наверное, впервые в жизни дома. Так что да. Счастлива.

Николай кивнул и вышел. Вера слышала, как затихают его шаги, как трещит под ногами сухая трава, как где-то далеко хлопнула дверца машины. Потом все стихло.

Она постояла еще у окна, потом вернулась к столу, взяла вязание. Спицы задвигались привычно, мерно, успокаивающе.

Через час пришел Иван Петрович. Принес банку меда и новость: в деревне продают кур, недорого, хорошие несушки.

— Возьмешь? — спросил он.

— Возьму, — ответила Вера. — Надо же хозяйство заводить.

— Правильно. Я помогу с курятником.

Они сидели на крыльце, пили чай с медом, смотрели, как солнце садится за лес. Иван Петрович рассказывал про пчел, про то, как они готовятся к зиме, как утеплять ульи. Вера слушала и думала о том, что зима будет первой, которую она встретит здесь, в этом доме. Будет холодно, будет трудно, но это ее зима.

— Иван Петрович, — спросила она вдруг. — А вы почему один живете? Дети не зовут?

Он вздохнул, помолчал.

— Зовут. В город зовут. А я не могу. Здесь все мое. Здесь жена похоронена, здесь пчелы, здесь воздух другой. А в городе я задохнусь.

Вера кивнула.

— Я тоже задохнулась бы. Если б вернулась.

Они помолчали. Потом он встал, поправил кепку.

— Пойду я. Завтра за курами поедем, с утра. Я зайду.

— Заходите.

Он ушел, а Вера еще долго сидела на крыльце, глядя на звезды. Их было много, ярких, крупных, каких в городе не увидишь. Она считала их и не могла сосчитать, сбивалась и начинала сначала.

В доме было тепло, печь еще отдавала жар. Она зашла, зажгла свечу, села за стол. Вязание лежало рядом, но она не брала его, просто сидела и смотрела на огонь.

Вспомнила мать. Как та говорила: «Терпи, Вера». Вспомнила тетку Марию, которая умела лечить травами и никогда не жаловалась. Вспомнила себя молодую, в белом платье, стоящую у загса с Николаем. Какая она была тогда глупая, какая доверчивая. Думала, что любовь навсегда, что семья — это крепость, что муж защитит и не даст в обиду.

А защищать пришлось себя самой. И крепость строить самой. Из старых досок, из ржавых гвоздей, из веры в то, что утро наступит.

За окном завыл ветер, качнул ветки. Вера встала, проверила задвижку на двери, подбросила дров в печь. Легла на кровать, укрылась пледом — тем самым, голубым с белым, который связала для внуков.

Внуков пока не было, но это ничего. Будут. Она подождет.

Она закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.

Утром приехал Дима. Не один — с девушкой. Молодой, лет двадцати пяти, скромно одетой, с большими серыми глазами и тихим голосом.

— Мам, это Катя, — сказал Дима, чуть краснея. — Мы вместе работаем теперь.

Катя поздоровалась, протянула Вере гостинец — домашний пирог в коробке.

— Сама пекла, — сказала она. — Я люблю готовить.

Вера посмотрела на нее внимательно, но без того цепкого взгляда, которым раньше встречала Алину. Просто посмотрела и улыбнулась.

— Проходите. Чай пить будем.

Они сидели на кухне, пили чай с пирогом. Катя рассказывала о себе: из соседнего города, родители простые, работает бухгалтером, Диму встретила на курсах повышения квалификации. Слушала Веру внимательно, кивала, задавала вопросы.

Вера смотрела на сына и видела, что он изменился. Спокойнее стал, увереннее. Не дергается, не оглядывается, не ждет подвоха. Просто сидит и улыбается, как в детстве, когда все было хорошо.

— Мам, — сказал он, когда Катя вышла во двор посмотреть сад. — Ты как? Нормально?

— Нормально, — ответила Вера. — А ты?

— Я тоже. Катя хорошая, правда?

— Хорошая. Вижу.

— Она не как Алина. Она добрая.

— Я вижу.

Дима помолчал, потом сказал тихо:

— Мы пожениться хотим. Не сразу, через полгода. Я работу нашел хорошую, она тоже работает. Снимем квартиру, поживем, а там видно будет.

— Хорошо, — сказала Вера. — Ты взрослый, тебе решать.

— Мам, а ты приедешь на свадьбу?

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Если позовешь, приеду.

— Позову. Обязательно.

Они обнялись, и Вера почувствовала, как увлажнились глаза. Стыдно стало, но она сдержалась, не заплакала.

Катя вернулась с саду, раскрасневшаяся, с веточкой рябины в руках.

— Красиво у вас! — сказала она. — Так тихо, спокойно. Я бы тоже так хотела когда-нибудь.

— Захотите — будет, — ответила Вера. — Земли много. Поможем.

Катя посмотрела на Диму, тот кивнул.

Вечером они уехали. Вера стояла на крыльце, смотрела вслед, пока они не скрылись за поворотом тропинки. Потом вернулась в дом, прибрала со стола, зажгла свечу.

Вязание лежало на столе — новый плед, зеленый. Она взяла спицы и стала вязать дальше, думая о том, что жизнь, оказывается, не кончается. Она просто меняется, принимает другие формы, другие цвета.

Через неделю приехал Николай. Привез дров — целый прицеп, сам наколол, сам сложил под навесом. Работал молча, только изредка поглядывал на Веру, которая возилась в саду.

— Спасибо, — сказала она, когда он закончил.

— Не за что. Я же мужик. Должен помогать.

— Не должен. Но спасибо.

Он постоял, помялся, потом спросил:

— Чай дашь?

— Давай.

Они пили чай на крыльце, глядя на закат. Николай рассказывал о работе, о том, что вышел на пенсию, но подрабатывает сторожем в гараже. Скучно, говорит, одному дома.

— Вера, — сказал он вдруг. — А можно я иногда буду приезжать? Дрова колоть, забор чинить. Не для того, чтобы вернуть, а просто помогать. Мне все равно делать нечего.

Она посмотрела на него. Постаревший, сгорбленный, с седой щетиной на щеках — чужой почти человек. И в то же время не чужой. Двадцать лет все-таки.

— Приезжай, — сказала она. — Только уговор: не командовать. Я здесь хозяйка.

— Хорошо, — кивнул он. — Я понял.

Он уехал, а Вера еще долго сидела на крыльце, глядя на звезды. Думала о том, что все как-то устроилось. Не идеально, не гладко, но устроилось. Сын нашел свое счастье, муж, кажется, начал понимать, что к чему, у нее самой появился дом и дело.

Иван Петрович пришел через час, принес свежего меда и приглашение на воскресенье — пироги печь, к нему в гости.

— Приходите, — сказал он. — Одному скучно. А вы компания хорошая.

— Приду, — ответила Вера. — Спасибо.

Она проводила его взглядом и подумала, что, наверное, это и есть счастье. Не то, яркое и громкое, о котором пишут в книгах, а другое — тихое, ровное, как свеча в старом подсвечнике. Которое не обжигает, а греет. Которое не требует, а дает.

Вера зашла в дом, задула свечу и легла спать. Завтра был новый день. Самый обычный день. И она сама решит, каким он будет.

---

Прошло три года.

В саду у Веры стоял новый дом — небольшой, но крепкий, срубленный из хорошего леса. Старую избу она не сломала, оставила как память, а рядом поставила новую, с верандой и большими окнами.

На веранде висело вязание — много вязания. Пледы, шарфы, носки, варежки. Вера вязала теперь не для себя — для внуков. Внуков было двое: погодки, мальчик и девочка, Катины и Димины.

Катя оказалась хорошей невесткой. Приезжала часто, помогала по хозяйству, училась у Веры травы собирать, варенье варить, пироги печь. Дима построил себе дом неподалеку — купил участок, поставил сруб, теперь доделывал потихоньку.

Николай приезжал каждые выходные. Они с Верой не сошлись обратно, но и не разошлись совсем. Просто были рядом, когда нужно. Он помогал по хозяйству, она кормила его обедом. Иногда сидели на крыльце молча, иногда разговаривали о прошлом — уже без боли, просто как о прожитом.

Иван Петрович стал почти родным. Они с Верой дружили, ходили друг к другу в гости, вместе встречали праздники. Дети шутили, что пора бы и оформить отношения, но Вера только отмахивалась.

— Нам и так хорошо, — говорила она. — Зачем бумага?

В то воскресенье, когда внуки приехали, Вера сидела на крыльце и вязала новый плед — желтый, под цвет солнца. Мальчишка, трехлетний Пашка, возился в песке у крыльца, девочка, годовалая Маша, спала в коляске, которую Катя поставила в тени.

Солнце грело, но не пекло. Пахло яблоками и скошенной травой. Где-то в лесу куковала кукушка.

— Баба Вера, — позвал Пашка. — А расскажи сказку.

— Какую?

— Про то, как ты здесь жить начала.

Вера отложила вязание, посмотрела на него. Мальчишка сидел на песке, перепачканный, с веточкой в руке, и смотрел на нее серьезными глазами.

— Это не сказка, — сказала она. — Это быль.

— А что такое быль?

— Быль — это то, что было на самом деле.

— Расскажи.

Она помолчала, собираясь с мыслями. Потом начала:

— Жила-была одна женщина. Она долго-долго делала то, что другие велят. Готовила, убирала, терпела. И так двадцать лет. А потом в одно утро она поняла, что больше не может. И ушла.

— Куда ушла?

— Сюда. В этот дом. Здесь тогда все заросло, крапива стояла выше крыльца, крыша дырявая, печь не топилась. А она взяла и осталась.

— И что было?

— А было трудно. Руки болели, ночью страшно, одной холодно. А она не сдалась. Работала, терпела, ждала.

— Чего ждала?

— Себя, — сказала Вера. — Ждала, когда найдет себя настоящую.

Пашка наморщил лоб, пытаясь понять. Потом махнул рукой и побежал к качелям, которые смастерил дед Иван.

Вера улыбнулась, взяла вязание. Спицы задвигались привычно, мерно.

Подошел Иван Петрович, сел рядом на лавку.

— О чем задумалась? — спросил он.

— Так, — ответила Вера. — О жизни.

— Жизнь хорошая, — сказал он. — Трудная, но хорошая.

— Хорошая, — согласилась Вера.

Они сидели рядом и смотрели, как солнце клонится к закату. Внук бегал по траве, внучка спала в коляске, где-то в доме Катя гремела посудой, собирая ужин.

— Вера, — сказал Иван Петрович тихо. — А ты не жалеешь?

— О чем?

— О том, что тогда ушла.

Она долго молчала, глядя на закат. Потом ответила:

— Жалею, что не ушла раньше. Лет на десять раньше. Но тогда бы внуков не было, наверное. И Дима бы другим вырос. Так что все правильно.

Иван Петрович кивнул.

— Мудрая ты, Вера.

— Нет, — усмехнулась она. — Просто нажилась.

Она отложила вязание, встала, потянулась.

— Пойду Кате помогу. Ужин готовить.

В доме пахло пирогами. Катя возилась у печи, раскрасневшаяся, довольная.

— Сидите, мама, — сказала она. — Я сама.

— Вдвоем быстрее, — ответила Вера и взяла нож.

Они резали овощи, разговаривали о внуках, о планах на зиму, о том, что хорошо бы посадить новые яблони весной. Вера слушала невестку и думала о том, что жизнь, оказывается, умеет поворачиваться разными сторонами. И если долго идти, обязательно выйдешь туда, где светло.

За ужином собрались все: Вера, Иван Петрович, Дима с Катей, Пашка на высоком стуле, Маша на руках у матери. Николай приехал позже, привез свежей рыбы с рыбалки. Сел за стол, как родной.

— Хорошо у тебя, Вера, — сказал он, оглядывая стол. — Душевно.

— У нас, — поправила она. — У нас хорошо.

Он посмотрел на нее, хотел что-то сказать, но промолчал. Только кивнул и взял ложку.

После ужина вышли все на крыльцо. Стемнело, зажглись звезды. Пашка показывал деду Ивану, где Большая Медведица, путал названия, смеялся.

Вера стояла чуть в стороне, опершись на перила. Смотрела на звезды и думала о том, что три года назад она стояла здесь одна, в темноте, и не знала, доживет ли до утра. А теперь вот стоит, и рядом семья, и дом, и жизнь.

Из дома вышла Катя с Машей на руках. Девочка проснулась, хныкала, тянула ручки к бабушке. Вера взяла ее, прижала к себе.

— Спи, маленькая, — прошептала она. — Спи, все хорошо.

Маша затихла, прижалась к теплому плечу. Пахло от бабушки хлебом и травой, пахло домом.

— Баба Вера, — позвал Пашка. — А завтра мы опять приедем?

— Приезжайте, — ответила Вера. — Я пирогов напеку.

— С капустой?

— С капустой. Ты же любишь.

— Люблю.

Она стояла на крыльце, держа на руках внучку, и смотрела, как сын обнимает жену, как Иван Петрович с Николаем о чем-то спорят, размахивая руками, как Пашка бегает вокруг них, пытаясь привлечь внимание.

И думала о том, что, наверное, так и должно быть. Не гладко, не идеально, но по-настоящему.

Потому что настоящая жизнь — она не в кино. Она здесь. На этом крыльце, в этом доме, в этих руках, которые двадцать лет были только для других, а теперь стали и для себя тоже.

Вера улыбнулась и подняла голову к звездам. Звезды светили ярко, каждая на своем месте, каждая в своем небе. И ей показалось, что где-то там, среди них, улыбаются мать и тетка Мария — улыбаются и кивают.

— Все хорошо, — сказала Вера тихо. — Все правильно.

Она зашла в дом, уложила Машу, помогла Кате с посудой, вышла проводить гостей. Когда все разъехались и разошлись, осталась одна.

Села на крыльце, укутавшись в плед. Тот самый, первый, голубой с белым. Погладила его рукой.

— Для внуков, — сказала она вслух. — Дождалась.

В небе зажглась новая звезда — или просто показалось. Вера смотрела на нее долго, пока не затекли глаза. Потом встала, поправила плед на плечах и пошла в дом.

Завтра будет новый день. И она сама решит, каким он будет.