— Вы когда-нибудь чувствовали себя офисным стулом? Не в смысле удобства, а в смысле... абсолютной невидимости. Вот стою я. Сорок два года, два диплома, а в руках — папка. Полгода жизни, вычеркнутые ночи, литры горького кофе, от которого уже изжога. А директор наш, Виктор Степаныч, смотрит сквозь меня. Прямо в серую стену. В кабинете гудит кондиционер — монотонно так, выедая мозг, честное слово. Пахнет дешевым освежителем «Океан» и его вчерашним коньяком. Тошнотворный коктейль, аж в носу свербит. Я говорю, привожу цифры, а звук будто в вату уходит. Шершавая бумага папки холодит пальцы — приятно так, хоть какая-то реальность. Хочется швырнуть её в этот лоснящийся фейс, но я молчу. Терплю. Шестой месяц подряд меня втаптывают в ковролин, как старый окурок. Почему я всё ещё здесь? И сколько еще нужно унижений, чтобы внутри что-то окончательно хрустнуло?
Неделя за неделей. Жизнь превратилась в какое-то аморфное, серое месиво. Знаете, это когда просыпаешься и уже устала. К середине второго месяца я окончательно поняла: в нашей конторе ценят не мозги и не результат. Нет. Тут главное — вовремя поддакнуть и уметь вовремя исчезнуть с глаз. Мой проект? «Слишком смело, Леночка, иди лучше кофе обнови». Леночка. Мне сорок два, у меня зубы, которые я сточила от злости за эти годы, а я для него — «Леночка». Прямо бесит, до дрожи в коленках.
Третий месяц стал... ну, точкой невозврата, что ли. Коллеги наши, эти «акулы» в дешевых пиджаках из полиэстера, начали воровать идеи прямо на лету. Юра, замдиректора — скользкий такой тип, вечно с потными ладонями — выдал мою схему оптимизации за свою. Прямо на планерке. Громко так, с выражением. А я? Я просто сидела и смотрела на пятно от кофе на ковролине. Резкий свет люминесцентных ламп резал глаза до слез. Тик-так. Тик-так. Часы на стене отсчитывали моё терпение.
Знаете, это странное чувство... когда ты уже не обижаешься. Когда внутри становится так холодно и пусто, что даже как-то спокойно. Я начала собирать камни. Втихую. Понимаете? Ночью, когда офис пустел, когда только старый принтер визжал в углу, выплевывая черновики, я готовила свой «сюрприз». Я знала, что Степаныч заложил фирму под кредит. Знала, что Юра копает под него, мечтая сесть в кресло. Я видела всё. Потому что мебель — она ведь всегда на месте. Она всё слышит. Всё чувствует. И никогда — слышите? — никогда не забывает. (Блин, как же тогда колотилось сердце, когда я копировала те файлы...)
И вот настал день Икс. Общее собрание акционеров. Степаныч сидит, развалившись в кресле, морда красная, галстук набок съехал. Перегар такой, что никакой «Океан» не спасет. Юра готовится триумфально презентовать «свой» годовой отчет. Тот самый, который я... ну, скажем так, слегка подредактировала за одну ночь. Полностью. До последней цифры.
— Виктор Степанович, — мой голос прозвучал неожиданно громко. Даже принтер в коридоре, кажется, заткнулся от неожиданности.
Я встала. Спокойно. Медленно. В руках — та самая папка с шершавой бумагой.
Только цифры там теперь были настоящие. Реальные. Те самые, от которых у любого налогового инспектора случится экстаз, а у нашего директора — инфаркт.
— Вот анализ, который вы так «ждали». Настоящий отчет.
Надо было видеть лицо Юры. Оно не просто побледнело — оно стало цвета прокисшего кефира, прям с синевой. Рот открылся, как у рыбы, которую выкинули на берег. А Степаныч... у него задрожали руки. Настоящая, мелкая такая дрожь, как у алкоголика со стажем. Он потянулся к графину, но промахнулся. Громкий стук стекла о дерево. Вода потекла по столу, заливая его новенький смартфон.
— Что это... — прохрипел он, хватая ртом воздух. — Лена, ты что... что ты несешь?
— Я несу правду, Виктор Степанович. О том, куда на самом деле ушли деньги с того майского тендера. И Юрочка вам в этом очень помог, правда, Юра? — я посмотрела прямо в его потные, бегающие глаза.
Тишина в зале стала такой густой, что её, казалось, можно было резать ножом. Только кондиционер гудел — у-у-у-у. Лицо Степаныча из красного стало землистым. Он смотрел на цифры в папке и понимал: это конец. Всё. Финита ля комедия.
Я не ушла из компании. Зачем? Я просто... хм... радикально сменила позицию. Теперь Степаныч смотрит на меня не «сквозь», а снизу вверх. Прямо из своего кресла, которое под ним теперь не просто шатается, а буквально разваливается на куски.
Юру уволили в тот же день. С позором. Под конвоем охраны, честное слово! Вышвырнули на улицу вместе с его кактусом и кружкой. Без выходного пособия, с «волчьим билетом» в зубах. Говорят, он теперь пытается устроиться хотя бы торговым представителем, но даже там его потные ладони и репутация крысы никому не нужны. (Так ему и надо, подонку).
А я? Я теперь финансовый директор. Официально. Моя новая позиция — твердая, как бетонная плита. Никаких сомнений. Никаких «Леночек». Теперь только Елена Игоревна, и никак иначе.
Степаныч теперь работает на меня. Ну, формально он еще числится владельцем, но без моей личной подписи он даже скрепки в офис не купит. Справедливость? Пожалуй. Но вкус у неё... специфический. Холодный такой вкус, как у металлической линейки на морозе. Теперь он заходит в мой кабинет, стучится, ждет. Стоит у двери и мнет свой галстук. А я иногда нарочно заставляю его подождать. Минут пять. Просто так. Чтобы он прочувствовал тишину.
Я НЕ ПРОСТО ВЫЖИЛА В ЭТОМ ГАДЮШНИКЕ. Я СТАЛА ЕГО ХОЗЯЙКОЙ.
Прошло полгода. В кабинете больше не пахнет этим проклятым «Океаном». Первым делом я распорядилась поставить нормальную систему очистки воздуха и выкинуть старый ковролин с пятнами. Прям к чертям собачьим! Теперь там дубовый паркет, который приятно поскрипывает под каблуками.
Иногда я вижу Виктора Степаныча в коридоре. Он как-то сразу съежился, постарел, плечи опустились. Когда мы встречаемся взглядами, он первым отводит глаза в сторону. Молчит. Теперь молчит уже он. А я прохожу мимо, и аромат моих дорогих духов — терпких, с нотками сандала — еще долго висит в воздухе, напоминая ему, кто здесь главный.
Вчера ко мне зашла новая секретарша. Совсем девчонка, испуганная, глаза как у олененка. Назвала меня по имени-отчеству, а руки дрожат, папка в пальцах гуляет. Я посмотрела на нее и вспомнила себя — ту самую, невидимую, «мебельную» Лену.
— Присядь, — сказала я ей, и голос мой прозвучал мягко, но твердо. — Кофе хочешь? И запомни одну вещь, деточка. Никогда, слышишь? Никогда не позволяй им думать, что ты — просто часть интерьера. Даже если они смотрят сквозь тебя — ты должна быть сталью.
Она кивнула, явно не понимая до конца, о чем я. А я поняла. Всё, что со мной случилось, было не зря. Каждое унижение, каждый плевок в душу — это были ступеньки. Каждое пренебрежительное «Леночка» стало топливом для моего мотора. Я сгорела и воскресла, но уже другой.
А вы? Вы всё еще терпите запах чужого перегара в офисе? Делаете вид, что вас нет, когда у вас воруют идеи? Ждете, когда «справедливость» сама придет и погладит вас по головке? Не ждите. Стулья не умеют говорить. Стулья не умеют мстить. Перестаньте быть мебелью. Станьте тем, кто этот стул может вышвырнуть в окно и занять место во главе стола.
Вот такая история. Справедливость — она ведь как капитальный ремонт: долго, безумно дорого, кругом грязь и пыль, но результат... Боже, какой же кайфовый этот результат. Теперь я сплю спокойно. А Степаныч? Ну, это уже совсем не мои проблемы. Пусть теперь он попробует побыть мебелью. Посмотрим, на сколько его хватит.
Пустой кабинет. Гудит кондиционер. Вот этот монотонный, раздражающий гул. Будто кто-то... А я стою. Говорю. Проект. Полгода жизни. Ну, полгода. Но вот кажется, целая вечность. В горле сухо. В носу — этот запах. Освежитель «Океан». Дешевый. Резкий. И еще что-то… перегар директора, замаскированный дорогим парфюмом. Мерзкая смесь.
Смотрю на папку. Шершавая бумага. Приятно холодит пальцы. Вот сейчас бы взять и… Нет. Не сейчас. Я говорю. Слова. Звучат ли они? Тихо. Как шепот. Или не шепот. Просто звуки. Пустые. Будто я — мебель. Вот этот стол. Старый. Липкая ручка принтера. Стойка для бумаг. Я — часть интерьера. Тоже невидимая. Апатия. Вот оно. Серый мир. Серые стены. Даже свет люминесцентных ламп какой-то… мертвый. Тик-так. Часы на стене. Секунды. Каждая — как гвоздь.
Ну, куда я? Зачем? Вот этот вопрос: «Вы когда-нибудь чувствовали себя мебелью в собственном офисе?» Не спрашиваю. Только я. Я чувствую. Я — стул. Я — стол. Я — пыль на полке.
И вот он. Директор. Входит. Пахнет. Да. Тем самым. Лицо красное. Смотрит. Мимо меня. Сквозь меня. Бросает папку. Не глядя. Вот так. Просто. Хлопок. В шредер. Бумага. Моя бумага. Полгода. В клочья. В мелкую, белую, безжизненную труху.
И вот тут. У меня внутри. Что-то хрустнуло. Не боль. Не слезы. Просто… щелчок. Как будто замок. Внутри головы. Открылся. Или закрылся. Навсегда. Он уходит. Дверь закрывается. Тяжелый звук. Вот он. Стоит. На пороге. Смотрит. И ничего. Пустота. Моя пустота. Его пустота.
А я? Я стою. В пустом кабинете. Под гул кондиционера. Пахнет «Океаном».
И чем-то еще. Чем-то новым. Что-то, что появилось вот после этого щелчка. Почему я не ухожу? Вот почему?
Тишина. Слишком густая. Как вата в ушах. Вдох. Выдох. Но не мои. Будто кто-то другой дышит. Серый потолок. Пятно от кофе. Свежее. Утром я пролила. Не заметила. Сейчас вижу. Как будто клеймо. Апатия. Да. Она. Вот она. Щиплет глаза. Но слез нет. Только сухость. Белая. Безжизненная. Гул. Кондиционер. Убивает звук. Убивает жизнь. Часы. Тик-так. Тик-так. Каждый удар. Как молоточек. По моей черепной коробке. Отсчитывает. Что? Пустоту.
Внезапно. Дверь распахнулась. Влетает он. Директор. Пахнет. Тяжелый парфюм. Дешевый. И перегар. Ну вот. Классика. Лицо. Красное. Как вареный рак. Смотрит. Сквозь меня. Как будто я — стекло. Или воздух. – Проект, – бросил. На стол. Бумаги. Мои. Полгода. Ночи. Бессонные. В клочья. В шредер. Вот он. Стоит. Рядом. Крутит ручку. Шипение. Шуршание. Белая метель. Из моей жизни. Хруст. Внутри. Где-то глубоко. Не в груди. Не в горле. А где-то там. В позвоночнике. Щелкает. Как кость. Вправили. Или сломали. Навсегда. Он уходит. Дверь. Хлоп. Тяжелый звук. Оставляет. Запах. И тишину.
Я стою. Одна. Под этим гулом. Под этим светом. Мертвым. Смотрю. На шредер. Мелкие клочки. Лежат. На полу. Как снег. Мой снег. Вдруг. Глаза. Зацепились. За что-то. У мусорки. Возле его стола. Выброшенная. Помятая. Бумажка. Не отчет. Не служебная записка. Это… чек. Из «Золотого Сокола». Дорогого ресторана. И вот. Внутри. Этого холода. Этой пустоты. Что-то. Зашевелилось. Не страх. Нет. Другое. Теплое. Едкое. Злое. Мой проект. Мои идеи. Мои ночи. Все это.
Вот только. Дата. На чеке. Вчерашняя. Значит. Отмечали. Мой проект. Без меня. Я. Вчера. До двух ночи. Сидела. Шлифовала. Презентацию. А они. Пили. Ели. Веселились. Без меня. Холодок. В животе. Заползает. Выше. К горлу. Тошно. Я. Встала. Подошла. К окну. Город. Серый. Мокрый. Как плевок. Маленькие машинки. Ползут. Внизу. Как жуки. Бессмысленные. Вдруг. В голове. Мысль. Четкая. Ясная. Как удар. Собери. Все. Цифровые следы. Черновики. Историю правок. Записи разговоров. Все. До последнего байта. Я. Вернулась. К столу. Открыла. Ноутбук. Папка. «Проект». Тысячи файлов. Каждый. Открыла. Проверила. Сохранила. На флешку. Двадцать гигов. Моей боли. Моих надежд. Моего труда. Пальцы. Бегают. По клавишам. Быстро. Зло. Вот она. Эта запись. Разговор. С ним. С директором. Когда он. Убеждал. Меня. Работать. Больше. Лучше. Быстрее. «Мы. Одна команда». Тошно. Слушать. Снова. Но надо. Вот он. Черновик. Письма. Ей. Свете. Его секретарше. «Дорогая, жду. Сегодня вечером». Удалить. Забыть. Нет. Сохранить. Все. До последнего. Компромата. Папка. «Директор». Растет. С каждой минутой. Вместе с моей злостью. С каждой секундой. Моей ненависти. Тепло. Растекается. По венам.
Горячо. Я больше не извиняюсь. Вот только за свое присутствие. Ну да, прямо сейчас. Да.
Светка идет ко мне с отчетом директору. Нет, не буду больше ничего делать для него. Никогда.
Светка подошла, протягивает бумаги:– Марина, сделай, пожалуйста. Он ждет.
Я смотрю ей прямо в глаза:– Нет, не буду.
– Что? – Светка удивилась. – Да что… Почему?
Я смотрю на нее холодно:– Больше, ведь, вот только – не делаю ему ничего.
– Но… Марина! Ты же знаешь… – Она начинает нервничать. Понимаю, будет угрожать.– Что знаю? Что он без меня ведь никто?
– Он, ну и, разозлится!– Пусть попробует.
Разворачиваюсь. Стул скрипит. Ну да, дергает меня за рукав:– Марина, ну что ты… Ты же понимаешь… У него связи!
В голосе страх, животный. Вот он, его крючок, на котором все держатся.
– Свет, отстань. Ну, иду в туалет. Запах дешевого освежителя раздражает. Да что, ненавижу это место. В зеркале я – серая, уставшая. Да вот, но в глазах огонь. Что-то меняется. Не знаю, что. Но уже не страшно. Почти.
Холодная вода на лицо не помогает. Только холоднее становится. Внутри холод, но не страх. Нет, злость. Ледяная злость. Вот он, мой, ну и, новый, вот только, панцирь.
Выхожу из туалета прямо на него. Игорь Борисович улыбается жирно:– Марина, зайди, ну и, ко мне на минутку.
Светка заискивающе смотрит на меня, мол, одумайся. Я прохожу в кабинет, сажусь напротив. Не жду приглашения. Он удивлен. Ну да:– Что случилось, Марина? Ты какая-то… другая.
– Прозрела. – Он смеется громко. Ну да, фальшиво.– Ну-ну, брось эти глупости. Знаешь, я тут подумал… Ты незаменимый.
Запах перегара и дешевого, ну да, одеколона, тошно.
– И?– И… Я решил предложить тебе новую должность – зама по развитию. Как тебе?
Смотрю ему в глаза, прямо. Вижу страх в глубине. Приятно, как яд.– Взятка? За молчание?
– Взятка? За молчание? – Голос ровный. Сама удивляюсь. Внутри – пусто, вынули все, будто.– Ты чего, – Марина, ну и, ну? Я же… по-хорошему.
– По-хорошему – это когда не спишь с секретаршами в командировках? Или когда премии платишь?
Встаю, иду к окну. Пятно от кофе на ковролине. Заметила. Как будто кто-то специально пролил. Символ.
– Ты… Ты же понимаешь, Марина… У меня семья. Дети.– А у меня что? – Оборачиваюсь, смотрю прямо в глаза. – Борисович, ведь… У меня что, Иуда?
Молчит. Глаза бегают, как крыса в углу.– Знаешь, – говорю, – я ухожу.
– Куда? Ты… Ты же понимаешь, что нигде…– Понимаю, – перебиваю. – Но мне все равно. Надоело.
Подхожу к столу, беру ключи. Кладу на стол. Звякают.– Заявление – Светы. Расчет – по закону.
Иду к двери. Ручка – холодная, противная.– Марина! – кричит в спину. – Ты… Ты пожалеешь!
Не оборачиваюсь. Выхожу. Света – как статуя. Смотрит на меня, как на сумасшедшую.– Ты… Ты куда?– Домой, Света. Домой.
Иду по коридору. Визг принтера. Тиканье часов. Бесит. Липкая ручка принтера. Боже, как же я это все ненавижу. В голове – тишина. Не та, что после ссоры с мужем. Другая. Новая. Тишина после… Вот что я хочу сказать.
Долгого боя. Выхожу на улицу. Ветер. Холодный. Жестко бьет в лицо. Хорошо. Надо выкинуть этот платок. Мерзким парфюмом, до сих пор пахнет его. Что дальше? Не знаю. Все равно. Главное – тишина. И свобода. Кажется.
Ручка дверная. Холодная. Вот только это «прощай». Просто. Не кричу. Не плачу. Молчу. Борисович. Глаза. Мелкие. Бегают. Иуда. Ну, да. Я и есть. Он же.
«Ты… Ты же…» — вот что я хочу сказать. Понимаешь, Марина… У меня семья. Дети. Это у него. А у меня? У меня – вот это. Запах. Запах его. Перегар, но вот – дешевый освежитель «Океан» и вперемешку с дорогим парфюмом. У жены, наверное. Или у той. Другой.
«А у меня что?» — спрашиваю. Тихо. Но руки дрожат. «…вот что я хочу сказать…» Так, что стекла. Ну, может, нет. Но чувствуется. Он молчит. Углы рта вниз. Как у бульдога.
Шершавая бумага. Черновики. На столе. Пятно от кофе. Темное. Старое. Символ. Вот он. Мой символ. «Знаешь, – говорю, – я ухожу». «Куда? Ты… Ты же понимаешь, что нигде…»
– Понимаю, – перебиваю. – Но мне все равно. Надоело. Ключи. Звякают. На стол. Как удар. Расчет – по закону. Заявление – у Светы. Светы, которая вечно все знает. Всегда.
– Марина! – кричит в спину. – Ты… Ты пожалеешь!
Не оборачиваюсь. Вот и все. Дверь. За мной. Щелчок. Тишина. Другая. Не та, после ссоры. Другая. Новая. После долгого боя. Иду по коридору. Визг принтера. Бесит. Эта липкая ручка. Боже.
На улице. Ветер. В лицо. Хорошо. Надо выкинуть этот платок. До сих пор пахнет. Им. Что дальше? Не знаю. Все равно. Главное – тишина. И свобода. Кажется.
Светка. В дверях. Смотрит. Как на сумасшедшую. «Ты… Ты куда?» – «Домой, Света. Домой».
Иду. Быстро. Быстрее. Шаг. Еще шаг. Холодно. Но хорошо. В груди – не камень. Не лед. Пустота. Хорошая. Чистая.
В парке. Скамейка. Мокрая. Сажусь. Смотрю. На детей. Играют. Смеются. А я? Я смотрю. И ничего. Ничего внутри. Не сжимается. Не болит. Вот. И все. Иду. Дальше. Куда? Неважно. Просто иду. Вперед.
«Ты — никто, Марина. Просто стул, на котором сидят». Борисович даже глаз не поднял от своих бумаг. Двенадцать лет. Понимаете? Двенадцать лет я глотала эту пыль. Меня называли «худшей невесткой», «бездарным замом», «той, что вечно всё портит». Я стояла в его кабинете, а в горле стоял ком — липкий, со вкусом дешевого растворимого кофе. Запах... Боже, этот запах я не забуду никогда. Дешевый освежитель «Океан» и стойкий перегар директора. Смесь, от которой тошнит. Я смотрела на свои руки — они вцепились в дверную ручку. Металл был холодным. Таким холодным, что, казалось, кожа прилипнет навсегда. И вдруг в голове что-то щелкнуло. Тихий такой звук, как будто предохранитель выбило. Я спросила себя: «А ради чего?». Ради этих обшарпанных стен? Ради Светки-секретарши, которая за спиной называет меня «старой молью»? Нет. В тот день я не просто вышла за дверь. Я объявила войну.
Первый месяц после увольнения я… я просто училась дышать. Без этого вечного ожидания окрика. Знаете, как это бывает?
Просыпаешься в шесть утра от ужаса, что отчет не готов, а потом понимаешь — отчета нет. Есть только ты и тишина. Но тишина — это дорогое удовольствие. Деньги таяли. Бывший муж, сыночек той самой свекрови, звонил и со смешком спрашивал: «Ну что, бизнес-леди, наплакалась? Возвращайся, мама сказала, если извинишься — возьмем обратно полы мыть». Я слушала его и чувствовала, как внутри закипает что-то темное и горячее. Ярость. Чистая, как спирт.
К исходу третьего месяца я нашла первый серьезный заказ. Работала по 18 часов. Мой «офис» — кухонный стол, залитый чаем. Пальцы болели от клавиатуры, глаза резало, как будто песка насыпали. Но я делала. Прямо-таки стиснув зубы. Я знала все слабые места Борисовича. Все его «серые» схемы, всех недовольных клиентов, которых он кидал годами. Я начала их обзванивать. Один за другим. «Здравствуйте, я Марина. Помните, я вела ваш проект? Теперь я работаю сама». И, знаете… они помнили. Потому что Борисович только орал, а дело делала я.
Кульминация наступила в ноябре. Отраслевая выставка. Самый центр, огромный павильон, свет люминесцентных ламп такой яркий, что подташнивает. Я стою у своего стенда — маленького, но стильного. На мне костюм цвета спелой вишни. Дорогой. Такой, что спина сама выпрямляется. И тут появляется он. Борисович. Шел вальяжно, пузо вперед, но, когда увидел мой логотип, — споткнулся. Буквально.
Его лицо… это надо было видеть. Сначала оно стало серым, потом пошло пятнами, как старый ковролин в его офисе. Он подошел, тяжело дыша, от него несло всё тем же «Океаном» и чем-то кислым. Глаза мелкие, бегают.— Марина? — выдавил он. — Ты… ты что тут устроила? Ты же понимаешь, что я тебя уничтожу?Я посмотрела на него сверху вниз. Хотя мы одного роста, в тот момент я чувствовала себя великаном.— Игорь Борисович, — сказала я, и голос мой не дрогнул. Ни на йоту. — Посмотрите направо. Видите делегацию из «Транс-Логистик»? Они только что подписали контракт со мной. На три года.У него рот открылся. Реально. Челюсть просто поехала вниз. Руки у него задрожали так сильно, что кофе из пластикового стаканчика плеснул ему на ботинок. Он стоял и хватал ртом воздух, как рыба, которую выкинули на лед. А рядом Света-секретарша вжимала голову в плечи, пряча глаза. Она-то знала — это конец.
Всё изменилось. Теперь я сижу в кабинете, где пахнет лемонграссом и хорошей кожей. Борисович? Его фирма закрылась через два месяца после той выставки. Оказалось, без «пустого места», которое тянуло на себе всё, его империя — просто куча долгов и гнилой мебели. Светка звонила на прошлой неделе. Плакала. Просилась помощницей. Я отказала. Не из мести, нет. Просто зачем мне в новой жизни люди, которые учили меня ненавидеть себя?
А вчера пришел мой бывший. Приполз, если быть точной. Свекровь прислала — у неё, видите ли, давление подскочило, когда она узнала, сколько я теперь зарабатываю. Стоял в дверях, мял шапку, глаза в пол.— Марин, ну мы же… мы же семья были. Ты ж теперь большая начальница. Можешь меня к себе…
- Разбей на абзацы- Исправь очевидные ошибки- Сохрани весь контент целиком
Выведи ТОЛЬКО готовый текст без комментариев:
"Ну, хотя бы водителем? Или на склад?"
Я смотрела на него и не чувствовала ничего. Вообще. Ни боли, ни обиды. Только скуку.
— Вакансия курьера открыта, — ответила я, подписывая бумаги. — В восемь утра выход на линию. Опоздаешь на пять минут — штраф. На десять — увольнение. На общих основаниях.
Он хотел что-то сказать, рот открыл, но я выставила ладонь:
— Иди. У меня встреча с инвесторами.
Я подошла к окну. Вечерний город горел огнями. Я вспомнила ту холодную дверную ручку и запах дешевого освежителя. Как же давно это было. Будто в другой жизни, с другой женщиной. Та Марина умерла. И поделом ей.
Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА. Я СТАЛА ИХ КОРОЛЕВОЙ.
Я победила. По всем фронтам. И теперь правила здесь устанавливаю я.
А вы смогли бы так — в сорок два года выкинуть платок, пропахший чужим перегаром, и пойти в ледяную неизвестность, чтобы вернуться за победой? Сделали бы этот шаг? Справедливость — штука медленная, но когда она приходит, у неё мои глаза. Холодные и спокойные. Победителей не судят. Их боятся и ими восхищаются. Я выбрала второе.
Я ПОБЕДИЛА. ФАКТ.
А на что готовы ВЫ ради своей свободы?
