Николай Рубцов (прожил он на этой земле всего-навсего 35 лет, 1936–1971) навсегда войдет в историю русской поэзии как один из самых трагических её творцов. Мне кажется, дело не во внешних событиях его жизни, а в чем-то глубоко интимном, не просто неизлечимом, но неизрекаемом, что было в Рубцове всегда. Это чувство внутреннего трагизма делало его существование порой невыносимым — но оно же и порождало великие стихи.
Большие удачи несчастного человека
Ну вот возьмём преуспевающего поэта советского времени. Первая книга выходит у него до 30 лет, следом ещё несколько (да ещё и в престижных издательствах!). До 35 лет он выпускает целых пять книжек, общим тиражом более 50 тысяч экземпляров. Его широко и охотно печатают в самых известных журналах. Хвалят критики. Он заканчивает Литературный институт (куда поступить простым смертным было крайне сложно). Более того, поэт совсем молодым вступает в Союз писателей СССР (чего не удавалось многим до пенсии). Наконец, в 30 с небольшим он совершенно бесплатно получает от государства жилплощадь (а некоторые в очереди стоят по 20 лет).
Вы поняли, это всё — о Николае Рубцове.
Ну, конечно, было и другое — тяжёлое военное детство, бесприютная юность, увлечение алкоголем… Но ведь через это прошли миллионы его ровесников, ровно никакой трагедии в таком положении дел не ощущающие.
Разумеется, нелепая смерть на бытовой почве (думаю, это все-таки случайность, а не следствие заговора) бросает иной свет на обстоятельства биографии Рубцова. Но ведь большие житейские удачи его (о которых многие поэты и мечтать не могли!) несомненны. Да только как-то они к нему не подходили. Он производил на современников ощущение несчастливого человека.
Я умру в крещенские морозы
Я умру, когда трещат березы
А весною ужас будет полный:
На погост речные хлынут волны!
Из моей затопленной могилы
Гроб всплывет, забытый и унылый
Разобьётся с треском,
и в потёмки
Уплывут ужасные обломки.
Сам не знаю, что это такое…
Я не верю вечности покоя!
Человеку, пишущему такое, никакая даровая жилплощадь не поможет. Кстати, Рубцов умер в ночь на 19 января, но морозов в Вологде никаких не было — температура стояла около ноля…
Трагедия внутри
Обратите внимание: если Лермонтов (с которым Рубцова, конечно, многое роднит, трагическое мироощущение прежде всего) о покое хотя бы мечтал, то здесь нет даже надежды на вечность. Сплошная безнадёга. Проницательный Вадим Кожинов вспоминает: «Он был стойким и мужественным, но мог опустить руки из-за неудачи. Он часто мечтал о семейном уюте, о спокойной творческой работе и, в то же время, всегда оставался "скитальцем" по своей сути».
Какой там уют! Такого человека хоть на золотой трон посади, а он всё равно сбежит и пойдёт по Руси. Ну и само собой, общаться с таким на бытовом уровне крайне сложно. Он может (реальная история) посвящать женщине великолепные стихи и уклоняться от уплаты ей же алиментов…
«Я проклинаю этот божий уголок, но проклинаю молча, чтоб не слышали здешние люди и ничего обо мне своими мозгами не думали. Откуда им знать, что после нескольких (любых, удачных и неудачных) написанных мной стихов мне необходима разрядка — выпить и побалагурить» — это он об одном из очередных вариантов несостоявшегося «семейного уюта».
Общество не придумало, что делать с поэтами, наделёнными такой трагедийной силой и тягой к саморазрушению. Парадокс тут очевиден: именно у них очень часто рождаются великие стихи, в том числе и стихи светлые, созданные через трагедию, через внутреннюю боль. Поэт как будто берёт на себя наши беды, становится этаким громоотводом.
В белой рубашке в осоке лежу,
Катится древняя Шуя.
Каждым неярким лучом дорожу,
Каждым цветком дорожу я.
То потуманнее, то посветлей,
Тихо, немного уныло
Та же звезда, что над жизнью моей,
Будет гореть над могилой...
Что ж, нам остается быть благодарным этим людям за их стихи, за их жизненный подвиг (совершенный, может быть, и невольно). С благодарностью, как большой дар, нам нужно читать и стихи Рубцова. И надеяться, что, может быть, он всё же обрел в Вечности покой, в который так не хотел верить.
Михаил Гундарин