— Ой, а Егора с Дашенькой ещё нет? — Инна Сергеевна выглянула в коридор и всплеснула руками. — Ты проходи, чего на пороге стоять? Я как раз пирог достала.
Вика перешагнула порог бывшей свекровиной квартиры и сразу пожалела. Запах здесь был всё тот же — ванилин, старость и нафталин. Тот самый запах, от которого её тошнило много лет назад, когда они только поженились.
— Я ненадолго, Инна Сергеевна. Заберу Дашу и поеду.
— Сиди уж, — свекровь махнула рукой и скрылась на кухне.
Вика осталась в прихожей. На тумбочке стояла фотография в деревянной рамке — Егор с матерью на каком-то юбилее. Счастливые такие. А вот свадебного фото не было. Инна Сергеевна его сразу убрала, как только сын развод оформил. Сказала: «Зачем мне чужие люди в рамке?»
— Иди чай пить, — крикнули с кухни.
Вика разулась и прошла. На кухне ничего не изменилось: те же занавески в цветочек, та же клеёнка, тот же сервиз с позолотой. Сейчас на столе стояли две простые кружки и тарелка с ватрушками.
— Садись. Рассказывай, как живёшь.
— Спасибо, нормально.
— Слышала, ты сейчас не работаешь? Сидишь с ребёнком? — Инна Сергеевна пододвинула ватрушки ближе. — Алименты маленькие, небось?
Вика поперхнулась воздухом.
— Я работаю, Инна Сергеевна. На удалёнке. Даша уже в садик ходит, так что вполне успеваю.
— А-а-а, — протянула свекровь, но по глазам было видно: не поверила.
Вика отодвинула чашку. Чай был слишком горячий.
— Вы лучше о себе расскажите. Я слышала, вы болели сильно года три назад. Егор к вам тогда часто ездил, помощь нужна была.
Инна Сергеевна усмехнулась уголками губ.
— Болела? С чего ты взяла?
— Ну... Егор говорил. Что вы в больнице лежали, он вас навещал.
— Милая моя, — свекровь откинулась на спинку стула и сложила руки на груди. — Я вообще-то здоровой была всегда. Ни разу не болела. А сын твой ко мне приезжал, потому что отдохнуть хотел. От тебя. И от ребёнка этого.
Тишина повисла такая, что слышно было, как муха о стекло бьётся.
— Что? — переспросила Вика. Голос сел.
— То. Сидела бы ты дома с дитём, как положено, а не пилила мужа. Он же пахал как лошадь, учился, работал, а ты... — Инна Сергеевна махнула рукой. — Ладно, что теперь говорить. Развелись уже.
В коридоре хлопнула дверь.
— Бабуля! Я приехала!
Дашка влетела на кухню, таща за собой отца. Четырёхлетняя девочка сияла: в руках — воздушный шарик, на щеках — следы от уличной пыли.
— Мама! А мы в парке были! И голубей кормили! А папа обещал книжку про динозавров купить!
— Хорошо, солнышко, — Вика поцеловала дочь в макушку и подняла глаза на бывшего мужа. — Привет.
— Привет, — Егор сунул руки в карманы. — Что застыла? Идём?
— Идём.
Она поблагодарила свекровь за чай, обулась, взяла Дашку за руку и вышла. На лестничной клетке остановилась. Сердце колотилось где-то в горле.
— Егор.
— А?
— Ты когда к матери ездил... она что, правда болела?
Егор дёрнулся, как от удара.
— С чего ты взяла?
— Да так. Вспомнилось.
— Болела, конечно, — он отвернулся и начал спускаться по лестнице. — Ты чего вообще?
Вика ничего не ответила. Спустилась следом, усадила Дашку в машину, пристегнула. Села за руль. Егор стоял у подъезда, курил, смотрел вслед. Вика нажала на газ.
Четыре года назад
Она вспомнила всё сразу — словно плёнку перемотали назад.
Вот она стоит с трёхмесячной Дашкой на руках, укачивает, потому что у ребёнка колики. Три часа ночи. Егор спит в соседней комнате с берушами в ушах. «Я же работаю, мне высыпаться надо».
Вот она кормит грудью, одной рукой держит телефон — отвечает заказчикам. Потому что если не ответит сейчас, заказчик уйдёт, а деньги нужны. Егор в это время на работе. Или у мамы. Он говорит, у мамы.
Вот она стирает, гладит, моет полы. Егор приходит поздно, целует в щёку и падает спать. Она пытается поговорить — он обижается: «Ты что, не понимаешь, как я устаю?»
А потом оказалось, что с работы его уволили почти сразу после её рождения, ещё в первый месяц. Что он целыми днями шатался по городу, сидел в кафешках, ездил к матери — отдыхать. От неё. От дочери. От всего, что он называл «этим кошмаром».
И самое страшное — тогда он заставил её поверить, что она плохая жена. Что это она виновата. Что будь она спокойнее, терпеливее, незаметнее — всё было бы хорошо.
Вика затормозила на светофоре и вытерла щёку рукой. Сзади Дашка что-то напевала.
— Мам, ты чего?
— Ничего, солнышко. Пылинка в глаз попала.
Полгода спустя
— Вика, ну сколько можно! — Марина налетела на неё в офисе, как маленький ураган. — Ты обещала подумать! Две недели прошло!
— Я думаю.
— Ты зануда. Антон хороший мужик, я тебе сто раз говорила. Разведён, но это же не приговор. У него сын, кстати, с бывшей женой живёт, на выходные забирает. Всё честно.
Вика вздохнула и отложила папку.
— Марин, я не готова.
— А когда будешь готова? В шестьдесят? Ты посмотри на себя — молодая, красивая, с работой всё ок, Дашка в саду. Чего сидишь одна?
— Я не одна. У меня Дашка.
— Ой, не начинай. Дашка не мужик. Дашка вырастет и уйдёт, а ты так и останешься у окна сидеть и кошку гладить.
Вика улыбнулась.
— Кошку? А это мысль.
— Вика!
— Ладно, — сдалась она. — Зови своего Антона. В субботу вечером. Только без намёков на серьёзное, ладно?
Суббота
Антон оказался высоким, чуть лысоватым, носил хорошие часы и говорил правильно и складно. Работает в IT, машина — новый «Форд», квартиру снимает, но копит на свою.
Встретились в кофейне. Потом гуляли по набережной. Потом он предложил поужинать. Вика согласилась. Было легко, спокойно, ни к чему не обязывающе.
На третьей встрече он приехал к ней домой — помочь с розеткой, которая искрила. Починил за пять минут, а потом они пили чай на кухне. Дашка была у родителей Вики, и Вика вдруг поймала себя на мысли, что ей хорошо. Что она почти расслабилась.
— Знаешь, — сказал Антон, отставляя кружку. — Мне очень нравится, что у тебя ребёнок уже достаточно большой. Я бы не выдержал вечных ночных побудок и памперсов.
Вика замерла с чайником в руке.
— Почему?
— Ну, — он пожал плечами, — у нас с бывшей женой так и вышло. Родился сын, и она как с цепи сорвалась. Всё время что-то требовала: то помоги, то посиди, то искупай. Я работаю, вообще-то. Я деньги приношу. А её дело — дом и ребёнок. Это же логично.
Чайник в руке дрогнул.
— И что?
— А то, что приходилось уходить пораньше, задерживаться на работе, лишь бы не слышать эти претензии. Она хотела, чтобы я памперсы менял. Представляешь? Я, мужик, с памперсами.
Вика поставила чайник на стол. Села напротив. Посмотрела Антону прямо в глаза.
— А почему ты не хотел менять памперсы?
— Ну... — он замялся. — Не мужское это дело.
— Чьё тогда?
— Женское. Ты же мать. Вот и занимайся.
Вика кивнула. Встала. Подошла к окну. За окном было темно, и в этой темноте отражалась её собственная улыбка. Невесёлая, но ясная.
— Антон, спасибо за вечер. Но нам лучше больше не встречаться.
— Чего? — он тоже встал. — Я что-то не то сказал?
— Всё то. Именно то.
— Подожди, ты чего? Я же нормально всё объяснил. Это твой выбор — обижаться на правду.
— Да, — Вика обернулась. — Это мой выбор. И я его делаю прямо сейчас.
Она взяла его куртку с вешалки и протянула ему. Антон стоял растерянный, с чашкой в руке.
— Но почему?
— Потому что я уже проходила этот квест. Потому что забота о детях и доме — это не женская зона ответственности. Это общая. Потому что я устала быть удобной и незаметной. Потому что я хочу мужа, а не квартиранта.
Антон хмыкнул, надел куртку.
— Странная ты.
— Знаю. Счастливо.
Дверь за ним закрылась. Вика прислонилась лбом к косяку и выдохнула. В груди было легко и чисто — как в комнате, откуда вынесли весь хлам.
Через час позвонила Марина.
— Ну как прошло? Он пишет, что ты его выгнала! Совсем с дуба рухнула?
— Не рухнула. Просто поняла одну вещь.
— Какую?
— Лучше одной с кошкой, чем с мужиком, для которого твои проблемы — не его проблемы.
В трубке замолчали. Потом Марина сказала тихо:
— А если бы он согласился памперсы менять?
— Марин, — Вика улыбнулась в темноту кухни. — Если бы у бабушки были колёса, это был бы автобус.
Ещё полгода спустя
Даша вернулась от бабушки с дедушкой (родителей Вики) загорелая, веснушчатая и с кучей новостей. Ей уже исполнилось пять, и лето удалось на славу.
— Мама! А дед меня на рыбалку брал! И мы поймали три рыбины! А бабушка научила пирожки лепить! А ещё я по тебе ужасно соскучилась!
Вика обняла дочь, зарылась носом в пахнущие солнцем и речной водой волосы и зажмурилась.
— Я тоже, солнышко. Я тоже.
Вечером они сидели на кухне, пили какао, и Дашка рассказывала про деда, про речку, про то, как они ходили в лес за грибами. Вика слушала, кивала, смеялась в нужных местах.
— Мам, а у тебя кто-нибудь есть? — спросила вдруг Дашка, допивая какао.
— В смысле?
— Ну, мужчина. Тётя Марина говорила, что тебе надо найти мужчину.
Вика замерла с чашкой в руке.
— Тётя Марина много чего говорит. Ты её не слушай.
— А почему у тебя нет никого?
Вика подошла, села рядом, обняла дочь за плечи.
— Понимаешь, Даш... Быть одной — это не страшно. Страшно быть с тем, с кем ты чувствуешь себя одной.
Даша подумала секунду, потом кивнула. Она уже многое понимала.
— А папа? Он поэтому ушёл? Не хотел с нами быть?
Вика посмотрела в окно. Там горели огни соседнего дома, и кто-то в окне напротив поливал цветы. Обычная жизнь. Обычный вечер.
— Он не ушёл, — сказала она тихо. — Это я его отпустила. Потому что с ним я всё равно была одна.
Даша вздохнула, по-взрослому как-то, и прижалась к матери.
— Мам, а ты грустишь?
— Нет, — Вика улыбнулась и поцеловала дочь в макушку. — Я думаю.
— О чём?
— О том, что всё правильно сделала.
Даша зевнула, прикрыла рот ладошкой.
— Спокойной ночи, мам.
— Спокойной ночи, солнышко.
Вика выключила свет на кухне, постояла в темноте у окна. Где-то вдалеке гудел город, и этот звук был успокаивающим, ровным, как дыхание спящего ребёнка.
Она вспомнила Антона. Его уверенное лицо, его правильные часы, его слова: «Это твой выбор».
Да, подумала Вика. Это мой выбор. И я готова за него отвечать.
Она закрыла окно и пошла в комнату, где под одеялом уже сопела Дашка. Легла рядом, обняла, закрыла глаза.
И впервые за долгое время заснула спокойно.
