ПОСЛЕДНИЙ РЫВОК.
Народу на площади собралось — яблоку негде упасть. Проводы зимы в этом году выдались на славу: жгли чучело, гармошки заливались на все лады, бабы наперебой хвастались блинами — кто тоньше, кто кружевнее.
Пахло дымом, сбитнем и приближающейся весной. Но главное зрелище ждало всех впереди.
В центре площади, вкопанный глубоко в мерзлую землю, возвышался столб. Высоченный, гладкий, политый водой, чтобы к утру покрылся коркой льда, он уходил в свинцовое небо.
На самой его макушке болтался целлофановый пакет. Внутри, переливаясь на скудном солнце янтарным боком, стояла бутылка шампанского. Главный приз.
— Ну чё, мужики, кто смелый? — надрывался ведущий в тулупе и с красным от мороза носом.
— «Советское игристое» наверху! Для победителя! Жены потом простят, если что!
Толпа гоготала. Выпившее за день солнце уже клонилось к закату, и народ жаждал хлеба и зрелищ.
Несколько смельчаков уже попробовали счастья. Цеплялись, ползли, пыхтели, но, пройдя пару метров, с дикими матюгами соскальзывали вниз, вздымая снежную пыль.
Кто-то улетел так лихо, что приземлился в сугроб к визжащим девкам. Веселье было всеобщим.
— Эх, слабаки! — раздался уверенный, чуть насмешливый голос.
Из толпы вышел Виктор. Статный, косая сажень в плечах, в расстегнутом полушубке, из-под которого виднелась клетчатая рубаха.
Он размял шею, хрустнул пальцами и подмигнул своим — компании друзей, стоявших у ларька с горячими пирожками.
— Витёк, сделай их! — заорал один из них, тощий мужичонка в ушанке.
— Покажи класс, орёл!
— Смотри, Витя, не упади, — крикнула какая-то разбитная бабенка.
— Шампанское-то, небось, сладкое!
Виктор лишь усмехнулся. Для него это была не просто забава. Это был ритуал.
Он залезал на этот столб каждый год. И каждый год снимал приз. Ещё ни разу не было, чтобы бутылка досталась кому-то другому.
Это было его личное, маленькое торжество.
— Димон, держи папиросы, — бросил он другу, вынимая из кармана мятую пачку «Примы».
— И наливай потом. Я мигом.
Виктор подошел к столбу, поплевал на ладони, по-хозяйски похлопал по ледяной корке, будто заговаривая со старым знакомым.
Он знал эту фактуру, знал, где можно сделать передышку, а где нужно жать.
Он полез.
Лез Виктор красиво. Не суетливо, как другие, а мощно, уверенно.
Ноги и руки работали слаженно, тело, казалось, приклеивалось к ледяной поверхности. Толпа загудела с уважением.
— Во даёт! Гляди, гляди, как чешет!
— А то! Это ж Витёк! Он тут чемпион!
Он поднимался все выше. Пролетел первую треть, потом вторую.
Друзья внизу уже довольно переглядывались и терли руки в предвкушении халявного шампанского.
До пакета оставалось каких-то метра два.
— Давай, Витя! ДАВААААй! — заорал Димон, срывая голос.
Виктор глянул вверх. Пакет был совсем рядом. Видно было даже этикетку с золотым тиснением.
Он перевел дух, сильнее прижался щекой к обжигающе-холодному льду и сделал последний, решительный рывок вверх.
И в этот самый момент, когда он перенес вес на правую руку, чтобы ухватиться повыше, раздался звук, которого никто не ожидал.
Сухой, резкий хруст. Как выстрел.
Рука Виктора, та самая, что держала его вес, дернулась, выгнулась под неестественным углом в локте, и он, не успев даже вскрикнуть, сорвался.
Он летел недолго. Всего пару мгновений. Но толпе внизу показалось, что время остановилось.
Тело, грузное, тяжелое, кувыркаясь в воздухе, с глухим, страшным шмяком рухнуло плашмя на утрамбованный тысячами ног снег.
Тишина. Мертвая, звенящая тишина накрыла площадь.
Гармошка, игравшая частушки про тещу, поперхнулась и замолкла.
Кто-то вскрикнул, но тут же прижал ладонь ко рту.
Виктор лежал на спине, раскинув руки. Глаза его были открыты и смотрели вверх, на тот самый пакет, который слегка покачивался от ветра.
Из-под головы медленно, очень медленно, вытекала темная струйка, впитываясь в снег, превращая его в грязную, страшную кашу.
— Витя... — выдохнул Димон.
Он уронил папиросы в снег, не замечая этого, и, спотыкаясь, побежал к другу.
Остальные рванули за ним. Люди расступались, кто-то крестился, кто-то отворачивал детей.
Димон упал рядом на колени, схватил Виктора за руку.
— Витя! Витёк! Ты чё? Ты чё, брат? Вставай! — голос его срывался на хриплый, надрывный фальцет.
— Ну пошутил и хватит! Слышишь?!
Он тряс его за плечо, но тело было тяжелым, безвольным и пугающе спокойным.
Глаза Виктора не мигали, смотря в небо, где кружились первые, невесомые снежинки.
— Не надо, Димон, не тряси... — прошептал кто-то сзади.
Из толпы уже пробивалась женщина в белом халате, накинутом поверх шубы — фельдшер, оказавшаяся тут случайно.
Она отодвинула Димона, припала ухом к груди Виктора, замерла на секунду, потом подняла голову и, ни на кого не глядя, тихо покачала головой.
Димон смотрел на неё, не понимая. Потом перевел взгляд на столб. Наверх.
Там, на самой верхотуре, висел пакет. Целлофановая ручка соскользнула с гвоздя и теперь болталась на честном слове, готовясь упасть в любую секунду.
— Шампанское... — прошептал Димон, и вдруг его лицо исказилось судорогой.
— Да на хрен нам твоё шампанское?! Витя! Встань! Встань, кому говорят!
Он заколотил кулаком по снегу рядом с телом друга, и никто не решался подойти, успокоить, оттащить.
Люди стояли кругом, оцепеневшие, придавленные ужасом.
Над площадью, заглушая начинающийся вой Димона, вдруг разнесся звук падающего предмета. Пакет не выдержал, сорвался. Бутылка, сверкнув на прощанье стеклом, с глухим стуком грохнулась прямо возле головы Виктора, раскололась, и золотистое, игристое вино смешалось с талым снегом и кровью, побежав тонкими, веселыми ручейками к ногам потрясенной толпы.
И никто не произнес ни слова. Только ветер трепал обрывки целлофана, застрявшие на столбе, да плакал Димон, уткнувшись лбом в рукав друга, который так и не смог дотянуться до своей последней победы.