— Вика, выходи, я подъехал. Да, прямо к подъезду. Нет, не скажу. Сюрприз есть сюрприз. Давай быстрее, тут жарко, а я кондиционер заглушил, чтобы бензин зря не жечь, — Николай сбросил вызов и, выдохнув, откинулся на подголовник.
Он сидел в салоне, вдыхая смешанный запах дешевого, но эффективного ароматизатора «Морской бриз» и старой, но качественной кожи. Это был запах надежности. Николай провел ладонью по рулю. Оплетка была новой, приятной на ощупь, без единой потертости. Он потратил два месяца жизни, перелопатил сотни объявлений, объездил десятки гаражей и автостоянок, где ушлые перекупы пытались впарить ему крашеный металлолом под видом «не бита, не крашена, дедушка в церковь ездил».
Николай знал, что бюджет у них, мягко говоря, скромный. На те деньги, что они скопили, можно было взять либо откровенный хлам с шильдиком модного бренда, либо вот это — крепкого, проверенного временем «японца». Седан темно-серого, почти графитового цвета. Да, ему было десять лет. Да, дизайн уже не вызывал восторга у хипстеров. Но под капотом урчал перебранный, вылизанный до блеска двигатель, подвеска была перетряхнута полностью, а кузов, благодаря оцинковке, не имел ни единого «рыжика». Это была капсула безопасности для его жены и их двоих детей. Машина, которая заведется в минус тридцать и не встанет посреди трассы с перегретым мотором.
Он вышел из машины, обошел её кругом, еще раз придирчиво осматривая свое приобретение. На солнце лак блестел так, что больно было смотреть. Николай достал из кармана широкую красную ленту, которую купил в цветочном ларьке за углом, и неумело, но старательно привязал её к боковому зеркалу. Бант получился кривоватым, свисал уныло, как уши спаниеля, но это был жест. Символ. Он хотел, чтобы Вика почувствовала праздник.
Во дворе было душно. Типичный спальный район: пятиэтажки смотрели друг на друга мутными окнами, на лавочках плавились от жары вечные старушки-контролеры, а асфальт местами напоминал лунную поверхность. Николай поправил воротник рубашки, чувствуя, как по спине течет струйка пота. Он волновался. Волновался не потому, что машина могла не понравиться, а потому что знал Вику.
Её «хочу» всегда бежало впереди здравого смысла. «Хочу белый кроссовер», — твердила она последние полгода, показывая ему картинки в телефоне. «Высоко сижу, далеко гляжу», «статусно», «как у Ленки». Николай пытался объяснить, рисовал схемы, показывал цены на запчасти, объяснял, что за их бюджет «белый кроссовер» будет сварен из двух половинок и с пробегом до Луны и обратно. Но Вика лишь дула губы и говорила, что он скучный и вечно все усложняет.
Дверь подъезда пискнула домофоном и тяжело отворилась. Николай натянул улыбку, расправил плечи.
Вика вышла, как на красную дорожку. На ней было легкое светлое платье, которое она берегла для особых случаев, волосы были идеально уложены, а в руках она держала смартфон, направленный камерой на себя. Она уже снимала сторис. Николай видел, как она что-то щебечет в экран, улыбаясь своей фирменной улыбкой, чуть прищурив глаза.
— ...и вот сейчас мы увидим, что же там приготовил наш папа! — донесся до него её звонкий, наигранно-веселый голос.
Она опустила телефон, оглядывая двор. Её взгляд скользнул по припаркованным машинам: по грязной «Газели» соседа, по ржавой «девятке», и, наконец, уперся в графитовый седан с нелепым красным бантом на зеркале.
Улыбка на её лице дрогнула. Она замерла, не дойдя до машины метров пять. Телефон в её руке медленно опустился, запись сторис явно прервалась. Николай шагнул ей навстречу, раскинув руки, готовый обнять и начать перечислять достоинства покупки: про климат-контроль, про подушки безопасности, про вместительный багажник, куда влезет и самокат сына, и сумки с продуктами.
— Ну как? — спросил он, чувствуя, как внутри нарастает предательское напряжение. — Смотри, какая красавица. Цвет — «мокрый асфальт», грязи вообще не видно будет. Салон — велюр, не кожа, зато зимой попа не мерзнет, а летом не потеет. Пробег реальный, я по блокам проверил, всего сто двадцать тысяч, для такого мотора это только обкатка.
Вика молчала. Она смотрела на машину так, словно Николай припарковал посреди двора мусоровоз, доверху набитый гнилой рыбой. Её взгляд медленно перемещался от переднего бампера к заднему, цепляясь за "немодные" формы, за отсутствие тонировки, за обычные штампованные диски, прикрытые колпаками.
— Коль... — её голос звучал тихо, но в этой тишине уже слышался скрежет металла. — Это что?
— Машина, Вик. Наша машина. «Тойота». Надежная, как танк. Я же говорил, что нашел отличный вариант. Дядька один продавал, он за ней следил лучше, чем за женой.
— «Тойота»? — переспросила она, и в её голосе прорезались визгливые нотки, от которых у Николая обычно начинала болеть голова. — Это вот это вот серое... низкое... старое корыто — это то, что ты купил?
Она сделала шаг назад, словно боясь испачкаться об воздух вокруг автомобиля.
— Вик, ну какое корыто? Ты посмотри состояние! — Николай все еще пытался держать оборону логикой, не понимая, что логика здесь уже проиграла. — Мы же обсуждали. Кроссоверы за эти деньги — это дрова. А тут — сел и поехал. Тебе детей возить, а не перед клубом парковаться. Безопасность, Вика! Тут восемь подушек!
— Восемь подушек? — она наконец подняла на него глаза. В них не было радости. В них плескалось холодное, злое разочарование, смешанное с стыдом. — Ты смеешься надо мной? Я просила тебя. Я умоляла. Белый. Высокий. Красивый. Чтобы я как человек ездила. А ты притащил мне машину таксиста?
Соседка с первого этажа, грузная тетя Валя, уже высунулась в открытое окно, подперев щеку рукой, с интересом наблюдая за разворачивающейся сценой. Николай заметил этот взгляд и поморщился. Ему меньше всего хотелось устраивать шоу.
— Давай сядем внутрь, — предложил он, стараясь говорить спокойно, хотя внутри уже начинала закипать обида. — Там прохладно, удобно. Ты проедешься, поймешь, как она идет. Мягко, тихо. Это же бизнес-класс, хоть и прошлых лет.
— Я не сяду в это, — отчеканила Вика, брезгливо дернув плечом. — Ты посмотри на неё. Она же уродливая. Она старая, Коля! Ей место на свалке! Ленке муж «Крету» купил из салона, пусть в кредит, зато новую! А мы что? Будем донашивать за каким-то дедом?
— Ленкина «Крета» — это пластиковая мыльница, которая сгниет через три года! — не выдержал Николай, повысив голос. — А это — машина!
— Это ведро! — взвизгнула Вика, и её голос эхом отразился от бетонных стен пятиэтажки. — Ты просто пожалел денег! Ты всегда на мне экономишь! Всегда!
Она снова включила телефон, но теперь не для сторис. Она начала набирать кому-то сообщение, яростно тыкая пальцами в экран длинными ногтями. Николай стоял у капота, чувствуя, как красная ленточка на зеркале выглядит теперь как издевательство. Как похоронный венок на их спокойной жизни.
Вика медленно, словно ступая по минному полю в своих бежевых лодочках, обошла автомобиль с другой стороны. Она не смотрела на кузов целиком, её взгляд, как сканер на кассе супермаркета, выхватывал отдельные детали, которые тут же складывались в общую картину её личного апокалипсиса. Вот дверная ручка — обычная, окрашенная в цвет кузова, без модного хрома или сенсорного доступа. Вот колесо — черная резина, на её взгляд слишком толстая и грубая, на простом штампованном диске, прикрытом пластиковым колпаком, который уже видел лучшие времена. Для Николая это были новые, дорогие покрышки «Мишлен», которые держат дорогу в дождь как влитые. Для Вики это были колеса от трактора.
Она брезгливо поморщилась и, наконец, остановилась у пассажирской двери. Но открывать её не спешила. Она наклонилась, заглядывая в салон через тонированное стекло, приложив ладонь ко лбу козырьком.
— Там что... велюр? — спросила она так, будто увидела внутри колонию плесени. — Коля, ты серьезно? В двадцать первом веке? Это же пылесборник. У Ленки кожаный салон, перфорация, вентиляция... А здесь что? Бабушкин диван?
— Это не бабушкин диван, это качественная японская ткань, которая не трескается на морозе и не обжигает ноги в жару, как твоя хваленая кожа, — Николай пытался говорить спокойно, но голос его предательски дрогнул. Он почувствовал, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает пульсировать тяжелый, горячий ком обиды. — Вика, послушай меня. Бюджет был миллион. За эти деньги «кожа-рожа» и панорамная крыша бывают только у машин, которые три раза были в тотале и сварены из двух половинок в гараже у Ашота. Ты хочешь возить наших детей в распиле?
— Я хочу возить детей в красивой машине! — перебила она, резко выпрямляясь. Её лицо пошло красными пятнами, идеально наложенный тон уже не скрывал проступающую ярость. — Я просила тебя об одном. Об одном, Коля! Белый. Высокий. Кроссовер. Я скидывала тебе ссылки! Там были варианты!
— Там были трупы! — рявкнул Николай, теряя терпение. — Те «варианты» жрали масло ведрами и пинались коробкой уже на просмотре. Ты понимаешь, что такое ремонт коробки? Это сто тысяч рублей! У нас они есть? Нет! А эта машина проедет еще двести тысяч и только спасибо скажет. Я вчера загнал её на подъемник, там днище как новое, ни рыжика, ни гнили.
— Да мне плевать на твое днище! — Вика топнула ногой, и каблук звонко цокнул об асфальт. — Мне плевать, что там у неё внутри! Ты не понимаешь? Мне стыдно в неё садиться! Она выглядит как... как машина для пенсионеров, которые едут на дачу за рассадой! В такой только картошку возить, Коля! Ты позоришь меня. Ты позоришь нас всех.
Она обвела рукой двор, словно приглашая невидимых зрителей в свидетели своего унижения. И зрители были. Тетя Валя в окне уже позвала мужа, и теперь они вдвоем, как в театральной ложе, наблюдали за сценой. Мимо проходил сосед с собакой, замедлил шаг, прислушиваясь. Николай почувствовал, как уши начинают гореть.
— В чем позор, Вика? — тихо спросил он, шагнув к ней. — В том, что у нас нет долгов? В том, что я не взял кредит под бешеные проценты, чтобы пустить пыль в глаза твоим подругам? Эта машина надежная. Она безопасная. В ней восемь подушек, Вика! Восемь! Если, не дай бог, какой-нибудь дурак вылетит на встречку...
— Ой, не надо вот этого нагнетания! — она отмахнулась от его слов, как от назойливой мухи. — Ты всегда прикрываешься этой своей «безопасностью» и «практичностью», когда просто не хочешь тратить деньги. Жмот. Ты просто жмот, Николай. Ты мог бы занять. Мог бы взять кредит. Все берут! Все живут нормально, ездят в отпуск, покупают нормальные тачки. А мы? Мы вечно считаем копейки и покупаем... вот это.
Она ткнула пальцем с длинным маникюром в сторону машины, но даже не коснулась её, словно боялась заразиться бедностью.
— Это «Камри», Вика. Это легенда, — глухо произнес Николай, чувствуя, как аргументы рассыпаются в прах перед её железобетонным «хочу». — Она мягкая. Она комфортная. Сядь. Просто сядь и проедь. Я включу кондиционер, музыку... Там хорошая акустика.
— Я не сяду в это убожество, — отчеканила она, скрестив руки на груди. — Она меня старит. Ты понимаешь? В этой машине я буду выглядеть как тетка. Как уставшая, замученная жизнью тетка с авоськами. А я молодая женщина! Я хочу чувствовать себя женщиной, а не придатком к этому... этому металлолому!
Николай смотрел на жену и не узнавал её. Перед ним стояла чужая, капризная женщина, для которой блестящая обертка была важнее содержимого. Он вспомнил, как две недели не вылезал из автосервисов, проверяя компрессию, замеряя толщину лакокрасочного покрытия, торгуясь с продавцом до хрипоты, чтобы сэкономить ей на хорошую зимнюю резину. Он думал, она оценит его заботу. Оценит, что он нашел живой экземпляр на рынке, заваленном хламом. Но для неё его труд, его время, его нервы не стоили ничего. Ноль. Пустое место. Важен был только цвет и год выпуска в ПТС.
— Значит, ты даже не попробуешь? — спросил он, чувствуя, как внутри что-то надломилось. Звук был тихим, сухим, как треск ломающейся ветки, но окончательным.
— Нет, — отрезала Вика. — Возвращай её обратно. Прямо сейчас. Звони этому своему продавцу, скажи, что передумал. Что жена не одобрила. Мне все равно, что ты ему скажешь. Пусть забирает это корыто и возвращает деньги. Мы добавим, возьмем кредит и купим нормальный кроссовер. Белый. Как я хотела.
— Обратно? — Николай усмехнулся, но улыбка вышла кривой и страшной. — Ты думаешь, это магазин игрушек? «Поиграл — не понравилось — верните деньги»? Мы оформили договор купли-продажи. Я вписан в ПТС. Всё, Вика. Это наша машина.
— Значит, продавай! — взвизгнула она так, что ворона на ветке тополя испуганно каркнула и взлетела. — Продавай перекупам, сдавай в трейд-ин, мне плевать! Но чтобы завтра этого ведра здесь не было! Я не буду позориться перед школой, высаживая детей из этого старья! Ты слышишь меня?
Она подошла к машине вплотную и с силой дернула ручку задней двери, которая была заблокирована. Дверь не поддалась. Это привело её в еще большее бешенство.
— Она даже не открывается! — заорала она, пнув ногой по колесу. Удар пришелся по мягкой резине, но звук получился глухой и неприятный. На светлом носке туфли остался черный след от покрышки. — Ненавижу! Ненавижу твою экономию! Ненавижу твою скупость! Ты украл у меня мечту, Коля! Ты купил мне эту дешевку вместо мечты!
Вика с ужасом уставилась на свой носок. На нежной бежевой замше итальянских туфель, купленных на распродаже за половину зарплаты Николая, расплывался жирный, угольно-черный след от протектора. Это было не просто пятно. Это была черная метка на её самолюбии, грязный плевок реальности в её идеальный, выдуманный мир. Она замерла на секунду, хватая ртом горячий, пыльный воздух, и в её глазах, расширенных от гнева, Николай прочитал приговор. Не машине. Себе.
— Ты... Ты видел?! — задохнулась она, тыча пальцем в испорченную обувь. — Ты даже резину нормальную купить не смог! Она пачкается! Она мажется, как гуталин! Ты специально это подстроил, да? Чтобы унизить меня? Чтобы я стояла тут, в грязи, рядом с этим убожеством?
— Вика, это резина, она черная, — устало произнес Николай, чувствуя, как пульс стучит в висках тяжелым молотом. Ему вдруг стало невыносимо жарко в своей парадной рубашке. — Ты сама пнула колесо. Зачем ты это сделала?
Но она уже не слышала. Плотина рухнула. Вика выпрямилась, отшвырнула с лица выбившуюся прядь и набрала в грудь побольше воздуха. Теперь ей было плевать на соседей, на приличия, на то, что на них смотрят дети с площадки. Ей нужно было выплеснуть всё, что накопилось за годы компромиссов, экономии и «разумных решений».
— Что это за ведро?! Ты купил мне эту дешевку?! Я просила белый кроссовер, а ты пригнал этот старый седан! Ты меня совсем не любишь! Я не сяду в эту машину, она меня старит! Верни её обратно и не возвращайся без нормальной тачки!
Николай стоял, опершись рукой на теплый капот «Тойоты». Металл под ладонью мелко вибрировал, словно машина тоже боялась этой фурии. Он смотрел на жену и впервые видел её такой. Не капризной, не требовательной, а откровенно, страшно чужой. Её лицо исказилось, красивые губы скривились в злой гримасе, обнажая десны, а в уголках рта скопилась слюна. Она была похожа на торговку с рынка, у которой украли кошелек, а не на ту утонченную женщину, которой хотела казаться.
— Ты слышишь меня, неудачник?! — продолжала она, наступая на него. Она ударила ладонью по боковому стеклу, оставив на нем жирный отпечаток. — В этой машине воняет старостью! Там сидел какой-то дед, там потели чужие люди, а ты хочешь запихнуть туда меня и детей? Ты экономишь на нас, чтобы чувствовать себя героем? «Я купил машину, я мужик»? Да ты не мужик, Коля! Ты жмот с комплексом неполноценности!
— Хватит, — тихо сказал Николай. Но это было как пытаться остановить лавину шепотом.
— Не смей мне рот затыкать! — взвилась она еще выше. — Весь двор должен знать, с кем я живу! Посмотрите на него! — она широким жестом указала на мужа, обращаясь к окнам, где замерли любопытные силуэты. — Он считает, что это — подарок! Он гордится этим хламом! Да на такой машине стыдно даже к мусорке подъехать! Ленка с мужем на Кипр летят, Светке шубу купили, а мне? Мне — десятилетнее ведро с болтами! Спасибо, благодетель! Низкий поклон!
Она снова пнула колесо, на этот раз другой ногой, окончательно добивая вторую туфлю. Ей было уже всё равно. Она разрушала всё вокруг себя, наслаждаясь звоном бьющейся жизни.
— Вика, сядь в машину, — процедил Николай сквозь зубы. Его терпение, которое он считал бесконечным, вдруг натянулось тонкой, звенящей струной. — Сядь и закрой рот. Мы едем домой.
— Я никуда с тобой не поеду! — она расхохоталась, и этот смех был страшнее крика. — Я пешком пойду! Я лучше на автобусе поеду, чем в этом гробу на колесах! Ты думаешь, я не вижу? Ты специально выбрал серый цвет! Чтобы я слилась с асфальтом! Чтобы никто не заметил твою жену! Ты боишься, что если я буду на красивой машине, я от тебя уйду? Да я и так уйду! Потому что ты тянешь меня на дно, Коля! На свое унылое, серое, бюджетное дно!
Николай посмотрел на машину. На этот «гроб», как она выразилась. На полированный бок, в котором отражалось закатное солнце и искаженная фигура его жены. Он вспомнил, как радовался, когда механик сказал: «Двигатель — миллионник, еще внукам останется». Он вспомнил, как представлял, что они всей семьей поедут на море, как детям будет удобно спать на заднем сиденье.
Всё это теперь казалось глупым и наивным. Какой миллионник? Какие внуки? Здесь и сейчас всё рушилось в пыль.
— Ты позоришь меня перед всем районом, — выплюнула Вика, переводя дыхание. Её грудь ходила ходуном под тонкой тканью платья. — В такой только картошку возить! Ты слышишь? Картошку и навоз! Вот твой уровень! А я достойна большего! Я достойна белой кожи, панорамной крыши и уважения! А не вот этого...
Она сорвала с зеркала красный бант, который Николай так старательно привязывал утром. Скомкала ленту в кулаке, превратив символ праздника в жалкий комок, и швырнула его Николаю в лицо. Легкая ткань ударилась о его щеку и упала на асфальт, прямо в пыль у переднего колеса.
— Забери свой веник, — прошипела она, глядя ему прямо в глаза с ледяной ненавистью. — И машину свою забери. Она мне не нужна. И ты мне такой — мелочный, скучный, бедный — тоже не нужен.
Во дворе повисла тишина. Даже тетя Валя в окне перестала жевать. Слышно было только, как где-то далеко гудит сирена, да жужжит одинокая муха, бьющаяся о лобовое стекло «Тойоты». Николай медленно наклонился и поднял с земли скомканную ленту. Он отряхнул её, аккуратно свернул и положил в карман брюк. Его лицо, до этого красное от жары и стыда, вдруг стало абсолютно спокойным. Белым, как мел.
— Ты всё сказала? — спросил он голосом, в котором не осталось ни обиды, ни злости. Только пустая, звенящая усталость.
— Всё! — рявкнула Вика, ожидая, что он сейчас начнет оправдываться, умолять, обещать продать машину. Она привыкла, что крик всегда работает. Что истерика — это ключ к его кошельку и его воле. — А теперь делай что хочешь. Хоть сожги её. Я домой не пойду, пока это убожество стоит под окнами.
Николай кивнул. Один раз. Коротко и сухо. Он больше не смотрел на неё. Он смотрел сквозь неё, на подъездную дверь, на облупленную краску скамейки, на мир, который за эти десять минут изменился навсегда.
Николай медленно, словно во сне, обошел капот. Его движения были плавными, лишенными той суеты, с которой он еще десять минут назад привязывал этот проклятый бант. Он чувствовал спиной взгляд Вики — жгучий, торжествующий, полный презрения. Она стояла, скрестив руки на груди, и ее поза выражала абсолютную уверенность в победе. В ее картине мира мужчина, который молчит и идет к машине после такой выволочки, — это мужчина сломленный, готовый исправлять «ошибку», бежать в ломбард, занимать у друзей, лишь бы вернуть расположение хозяйки.
— Давай-давай, садись! — крикнула она ему в спину, и ее голос, отражаясь от бетонных стен «колодца» двора, звучал как скрежет пенопласта по стеклу. — И не думай возвращаться, пока не избавишься от этого хлама! Я серьезно, Коля! Или я, или это ведро! У меня есть стандарты!
Николай взялся за дверную ручку. Холодный металл приятно остудил вспотевшую ладонь. Он на секунду задержался, глядя на свое отражение в боковом зеркале. Там был незнакомый ему человек. Уставший, с серым лицом и пустыми глазами, в которых больше не было ни желания угодить, ни страха обидеть. Там был человек, который вдруг понял, что десять лет брака были просто долгим, затянувшимся кредитом, по которому он платил своими нервами, а проценты только росли.
Он открыл дверь и опустился в водительское кресло.
В салоне пахло спокойствием. Запах старой кожи и «Морского бриза» показался ему сейчас самым родным ароматом на свете. Он захлопнул дверь, и этот глухой, плотный звук — «чмок» — отрезал его от истерики снаружи. Вакуум. Тишина. Надежность. Здесь, внутри, не было криков, не было унижений, не было требований соответствовать чьим-то идеалам. Здесь были только приборы, которые не врали, и руль, который слушался каждого движения.
Вика, увидев, что муж закрылся, подошла вплотную к водительской двери. Она постучала костяшками пальцев по стеклу, оставляя новые жирные следы.
— Ты чего закрылся? — приглушенно донеслось снаружи. Она наклонилась, заглядывая внутрь, ее лицо было искажено гримасой брезгливости и нетерпения. — Опусти стекло! Я с тобой разговариваю! Ты слышишь? Куда ты собрался? В трейд-ин? Сразу говорю, документы на развод я подам, если ты завтра же не решишь вопрос!
Николай вставил ключ в замок зажигания. Поворот. Приборная панель ожила, вспыхнув мягким янтарным светом. Стрелки дрогнули и замерли в ожидании. Он повернул ключ дальше. Стартер коротко вжикнул, и двигатель отозвался ровным, низким урчанием. Никаких вибраций, никаких посторонних шумов. Машина была живой и здоровой. В отличие от его семьи.
Он положил руку на кнопку стеклоподъемника и нажал ее. Темное стекло плавно поползло вниз, впуская в прохладный салон душный воздух двора и визгливый голос жены.
— Ну наконец-то! — выдохнула Вика, опираясь локтем на крышу автомобиля, словно это была барная стойка. — Значит так. Едешь сейчас к перекупам на авторынок. Скидывай цену, плевать, хоть за полцены отдавай. Главное — чтобы денег хватило на первый взнос за «Крету» или что там сейчас нормальное есть. Я уже Ленке написала, она сказала, что их салон работает до восьми. Успеешь, если поторопишься.
Она говорила быстро, уверенно, уже распределяя его время и его деньги, уже планируя, как будет хвастаться новой покупкой, стирая из памяти этот позорный инцидент. Она даже попыталась улыбнуться — той самой, снисходительной улыбкой хозяйки, которая простила нашкодившего пса.
Николай медленно повернул голову и посмотрел ей прямо в глаза. Впервые за много лет он смотрел на нее не снизу вверх, а прямо. И этот взгляд был тяжелее удара. Вика осеклась. Улыбка сползла с ее лица, сменившись недоумением.
— Ты права, Вика, — произнес он. Его голос был тихим, спокойным, без единой дрожащей ноты. Это был голос хирурга, констатирующего смерть. — Абсолютно права.
— Что? — моргнула она, не понимая. — Насчет чего? Насчет машины? Ну слава богу, дошло наконец...
— Насчет того, что это не твоя машина, — перебил он ее, положив руку на рычаг коробки передач. — Эта машина для тебя слишком хороша. В ней есть душа. А в тебе — только хотелки и пустота.
— Что ты сказал?! — Вика отшатнулась от двери, словно ее ударило током. Ее глаза округлились. — Ты как со мной разговариваешь, ничтожество?! Ты...
— Ходи пешком, — коротко бросил Николай.
Он перевел селектор в положение «D» и нажал на газ. Машина, послушная и мощная, рванула с места. Резко, но без пробуксовки — хорошая резина вцепилась в асфальт мертвой хваткой.
Вика не успела отскочить. Поток воздуха от резко стартовавшего автомобиля хлестнул ее по ногам, взметнув подол платья.
— Стой! — заорала она, бросаясь следом, но тут же остановилась, чуть не подвернув ногу на высоком каблуке. — Стой, придурок! Ты куда?! Ты меня здесь бросаешь?!
Николай не смотрел в зеркало заднего вида. Он знал, что там увидит. Истеричную женщину посреди серого двора, с перекошенным от злобы лицом, в грязных туфлях, хватающую ртом пыль, поднятую его колесами. Женщину, которая только что своими руками уничтожила все, что у нее было, ради картинки в социальной сети.
Он выехал из арки дома на проспект. Солнце ударило в лобовое стекло, заставив сощуриться. Он опустил козырек и прибавил газу. Двигатель радостно заурчал, набирая обороты, унося его прочь от подъезда, от ипотечной квартиры, от бесконечных упреков и от жены, которая так и не научилась ценить человека рядом.
Во дворе медленно оседала пыль. Вика стояла одна, в центре пустой асфальтовой площадки. Соседи в окнах молчали. Шоу закончилось, но аплодировать никому не хотелось. Она смотрела вслед удаляющейся серой точке, сжимая в руке бесполезный айфон, и впервые в жизни не знала, что написать в сторис. Тишина вокруг была не звенящей, она была плотной и липкой, как грязь на ее бежевых лодочках. Скандал завершился. Вместе с их браком…