— Какая ещё встреча одноклассников?! Двадцать человек в нашей двушке?! Ты совсем обалдел? Я только вчера закончила генеральную уборку! Я не буду готовить тазы салатов и мыть гору посуды за твоей ордой! Звони и отменяй всё! Или я закрою дверь на нижний замок и уйду гулять, а вы стойте под дверью, сколько влезет! — кричала Ольга на мужа, сжимая в руке влажную тряпку из микрофибры так сильно, что костяшки пальцев побелели.
Виктор стоял в дверном проёме, подпирая плечом косяк, и вид у него был до неприличия довольный. В руках он держал, прижимая к животу, картонную коробку с логотипом какого-то оптового склада. Коробка была грязной, с заломленными углами и пятнами от сырости на дне, но Виктора это, похоже, совершенно не смущало. Он тяжело дышал, лицо его лоснилось от пота — лифт в доме не работал второй день, и ему пришлось тащить этот груз на седьмой этаж пешком.
— Оль, ну чего ты завелась с пол-оборота? — он сделал шаг вперёд и с глухим стуком опустил коробку прямо на светлый ламинат, который Ольга вчера натирала специальным воском, ползая на коленях битых три часа. — Это же юбилейный выпуск! Пятнадцать лет, шутка ли? Мы с пацанами в чате списались, решили, что в кабаке сидеть — это обдираловка. Там за одну нарезку три цены ломят, а порции — кот наплакал. А у нас уютно, по-домашнему.
Ольга смотрела на коробку, как на радиоактивный объект. От картона на идеально чистом полу остался влажный, грязный след. Внутри звякнуло стекло — дешёвое пиво, судя по ядовито-зелёным этикеткам, торчащим наружу. Запахло складом, пылью и чем-то кислым. Этот запах мгновенно перебил тонкий аромат "Альпийской свежести", который царил в квартире ещё пять минут назад.
— По-домашнему? — переспросила она тихо, но в голосе звенела сталь. — Витя, ты на пол посмотри. Я вчера каждый плинтус зубной щёткой проходила. Я швы между плиткой отбеливала. А ты притащил сюда эту помойку и хочешь, чтобы я радовалась? Двадцать мужиков, Витя! Где мы их посадим? На люстру?
Виктор, не обращая внимания на её тон, принялся расшнуровывать кроссовки. Один шнурок запутался, и он, кряхтя, дёргал ногой, пытаясь освободиться, при этом опираясь рукой о стену. На бежевых обоях, которые Ольга берегла как зеницу ока, остался влажный отпечаток ладони.
— Да ладно тебе нагнетать, — отмахнулся он, наконец стянув обувь и отшвырнув её в сторону полки, но не попав. Грязная подошва кроссовка уткнулась в ножку банкетки. — Не двадцать, а, может, восемнадцать. Сашка не придёт, у него смена, а Лёха под вопросом. Разместимся! У нас же раскладной стол есть, тот, что на балконе. Притащим диван с кухни. Тесно, зато не в обиде. Главное — компания! Ты бы видела, как все обрадовались, когда я предложил у нас собраться. "Витек, — говорят, — ты настоящий друг, спасаешь бюджет!"
Он выпрямился, вытер руки о свои джинсы и с гордостью посмотрел на ящик с пивом.
— Смотри, я всё взял! Тут три ящика, ещё два внизу в машине, сейчас сбегаю. Пивас нормальный, по акции взял, свежак. Тебе, кстати, ничего особого делать не надо. Так, закуску сообразить по-быстрому. Картошечки отварить, селёдочку там, колбаску порезать. У нас же в морозилке пельмени были? Можно и их сварить под конец, когда горячее пойдёт. Мужики непривередливые, им главное — посидеть, поговорить.
Ольга чувствовала, как внутри неё поднимается горячая, удушливая волна. Это было не просто раздражение. Это было ощущение тотального обесценивания всего, что она делала. Вчерашний день, проведённый в резиновых перчатках, с ведрами воды и тряпками, был перечёркнут одним его решением. Он пригласил толпу чужих людей в их интимное пространство, даже не подумав спросить её мнения. Для него квартира была просто площадью, местом, где можно сэкономить на аренде ресторана.
— Ты купил только пиво? — медленно произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — Ты притащил сюда ящик пойла и считаешь, что твоя миссия выполнена? А готовить на двадцать человек кто будет? Я? У меня выходной, Виктор. Единственный выходной за две недели. И я планировала провести его с книгой и маской на лице, а не у плиты, жаря котлеты для твоих одноклассников, которых я даже не знаю!
Виктор нахмурился, его весёлость начала улетучиваться, сменяясь раздражением. Он не любил, когда его гениальные планы встречали сопротивление.
— Ну начинается... Оль, ты чего как неродная? Люди придут, уважаемые люди, между прочим. Серёга сейчас начальник отдела в банке, Димон свой автосервис держит. Перед ними неудобно будет, если мы их сухарями кормить станем. Ты же у меня хозяйственная, рукастая. Что тебе стоит пару салатов накрошить? Оливье там, крабовый... Делов-то на час. Я помогу, если надо. Банки открою.
Он говорил это с такой уверенностью, будто нарезка таза салата оливье — это лёгкое развлечение, сравнимое с просмотром сериала. Он искренне не понимал, в чём проблема. Ведь он же "добыл мамонта" в виде пива, значит, свою часть мужской работы выполнил.
— На час? — Ольга горько усмехнулась. — Ты хоть представляешь, сколько продуктов нужно на такую ораву? У нас в холодильнике мышь повесилась, три яйца и полпачки майонеза. Ты чем их кормить собрался? Своим энтузиазмом?
— Так я денег дам! — Виктор полез в задний карман джинсов и вытащил смятую пятитысячную купюру. — Сгоняй в магазин быстренько, тут же рядом. Возьми колбасы варёной, сыра, хлеба побольше. Огурцов там солёных. Ну, сама знаешь, что на стол мечут. Давай, Оль, не позорь меня перед пацанами. Они уже едут, через пару часов будут здесь. Я пока за остальным пивом сгоняю.
Он сунул купюру ей в руку, словно чаевые официантке, и, не дожидаясь ответа, развернулся к двери, подхватывая на ходу ключи от машины.
— И приготовь что-нибудь горячее, слышишь? Мясо какое-нибудь. Мужикам закусывать надо основательно, а то развезёт быстро, — бросил он уже из коридора подъезда, прежде чем тяжёлая дверь хлопнула, отрезая его от назревающей бури.
Ольга осталась стоять посреди прихожей. В одной руке у неё была смятая купюра, в другой — всё та же тряпка. У ног стояла грязная коробка, от которой на ламинате расплывалось тёмное пятно талой воды и уличной грязи. В тишине квартиры слышалось только, как гудит холодильник на кухне, словно предвещая неизбежное. Она посмотрела на свои руки — маникюр, который она сделала только сегодня утром, рисковал не пережить этот вечер. Но ещё больше рисковал не пережить его Виктор, который, кажется, совершенно забыл, с кем живёт.
Виктор ворвался в квартиру через десять минут, таща ещё два ящика, которые со звоном ударились друг об друга, когда он с грохотом опустил их рядом с первой партией. Он был похож на добытчика, вернувшегося с удачной охоты, только вместо мамонта принёс дешёвый алкоголь и головную боль. Не разуваясь, он прошагал на кухню, оставляя на полу грязные следы от протекторов, которые на светлом ламинате выглядели как плевки в душу.
Ольга стояла у окна, скрестив руки на груди. Она не сдвинулась с места, даже когда муж начал по-хозяйски греметь дверцами шкафов. Пятитысячная купюра так и осталась лежать на тумбочке в прихожей, скомканная и жалкая, словно ненужный фантик.
— Оль, ты чего застыла? Время-то тикает! — Виктор суетливо открыл холодильник, окинул критическим взглядом его содержимое и разочарованно цокнул языком. — Я же просил: мясо по-французски нужно. Мужики любят, чтобы сытно, с майонезом, с лучком. Картоху чистить начала? Нет? Ну ты даёшь! Там же ведро надо, пока почистишь, пока сваришь... Давай, включайся, я пока стол раздвину.
Он повернулся к ней, и в его глазах не было ни капли понимания. Только азарт предстоящей пьянки и абсолютная уверенность в том, что мир вертится вокруг его желаний.
— Я не буду ничего чистить, Витя, — произнесла Ольга ровным, ледяным тоном, от которого у любого нормального человека по спине пробежали бы мурашки. Но Виктор был слишком поглощён идеей банкета, чтобы замечать такие мелочи.
— Да брось ты ломаться, — отмахнулся он, распахивая нижний ящик комода, где хранился праздничный текстиль. — Потом отдохнёшь. Зато как посидим! Вспомним молодость. Серёга гитару обещал принести.
Его рука нырнула в глубь полки и выудила оттуда белоснежную льняную скатерть с ручной вышивкой. Это была та самая скатерть, которую Ольга привезла из поездки в Португалию, которую стирала только вручную и доставала исключительно на Новый год и Пасху. Ткань зашуршала в его грубых пальцах.
— Положи на место, — голос Ольги дрогнул, но тут же окреп, наливаясь тяжестью свинца.
Виктор замер, держа скатерть на весу, словно белый флаг, которым он собирался накрыть поле предстоящей битвы.
— Чего? — он недоумённо моргнул. — Нормальная же тряпка, большая. Стол закроет, чтобы не залили. А то ты вечно трясёшься над своей мебелью.
— Это не тряпка, Виктор. Это лён. И он стоит дороже, чем всё твое пиво вместе взятое, — Ольга сделала шаг к нему, и в её глазах вспыхнул опасный огонь. — Ты собрался стелить мою парадную скатерть под воблу и жирные пальцы твоих дружков? Ты в своём уме?
— Да что ты заладила: моё, твоё! У нас всё общее! — Виктор начинал злиться. Его добродушный настрой давал трещину. — Жалко тебе, что ли? Постираешь потом. В машинку кинула — и делов-то. Ты чего меня позоришь? Я людям сказал: у нас уютно, жена-красавица, стол накроет. А ты стоишь тут, как надзиратель, и губы поджала. Не по-людски это, Оля. Не гостеприимно.
Он демонстративно перекинул скатерть через плечо, словно полотенце в бане, и потянулся к полке с посудой.
— Тазик для оливье где? Тот, эмалированный, большой? Я помню, он тут был. И майонеза надо ведра два, не меньше. Салат — это святое. Без оливье водка — деньги на ветер, как говорится.
Ольга смотрела на него и видела перед собой не мужа, с которым прожила семь лет, а совершенно чужого, наглого хама, который искренне считал её придатком к кухонной плите. Он распланировал её вечер, её силы, её время, даже не спросив. Для него она была просто функцией: "жена", которая должна по умолчанию обеспечивать комфорт, нарезать, жарить, парить, а потом, когда гости уйдут, молча убирать срач до утра.
— Витя, послушай меня внимательно, — она говорила тихо, но каждое слово падало в тишину кухни, как тяжёлый камень. — Я не нанималась к тебе в кухарки. Я не работаю в кейтеринге. Ты пригласил двадцать человек, не спросив меня. Ты решил сэкономить на кафе за счёт моего здоровья и моих нервов. Так вот: кухонное рабство отменяется.
— Какое рабство? Ты о чём вообще? — Виктор раздражённо грохнул дверцей шкафа. — Женщина должна хранить очаг! Встречать гостей! Это нормально! А ты ведёшь себя как эгоистка. "Я устала", "я не хочу". Все устали! Я тоже на работе не баклуши бил. Но ради друзей можно и потерпеть. В кафе дорого, понимаешь ты или нет? Там ценник конский! А тут — душевно. Свои стены.
— Свои стены, которые я вчера отмывала, — перебила его Ольга. — А твои "свои" сейчас придут и превратят их в свинарник. Ты хочешь праздника? Прекрасно. Заказывай пиццу. Заказывай суши. Нанимай клининг после. Но я к плите не подойду. И скатерть эту ты сейчас положишь на место, или я за себя не ручаюсь.
— Пиццу? — Виктор аж задохнулся от возмущения. — Ты видела, сколько пицца стоит на двадцать рыл? Ты меня разорить хочешь? Нет уж, дорогая. У нас есть картошка, есть мясо в морозилке. Давай, не ленись. Времени в обрез. Сейчас Серёга с Димоном подтянутся, а у нас конь не валялся. Стыдобища!
Он резко развернулся и вышел из кухни, унося на плече белую скатерть, как трофей. Его уверенность в том, что жена "побесится и успокоится", была непробиваемой. Он был уверен, что, когда гости позвонят в дверь, женский инстинкт "не ударить в грязь лицом" сработает безотказно.
Ольга осталась одна. Она слышала, как в гостиной Виктор с грохотом раздвигает старый стол-книжку, как скрипят петли, как он матерится, прищемив палец. Она медленно выдохнула, чувствуя, как внутри неё холодная ярость сменяется решимостью хирурга, готового ампутировать гангрену. Слова закончились. Аргументы были исчерпаны. Осталось только действие.
В гостиной царило оживление, граничащее с безумием. Виктор, словно полководец перед решающей битвой, метался между сервантом и разложенным столом-книжкой. Старая советская мебель скрипела под тяжестью его амбиций. Он уже успел расстелить ту самую льняную скатерть, но сделал это криво: один край свисал почти до пола, а другой едва прикрывал столешницу. Посреди белоснежного поля, вышитого португальскими мастерицами, уже красовалось мокрое пятно от пивной бутылки, которую Витя, не долго думая, водрузил в центр композиции как вазу с цветами.
Ольга вошла в комнату неслышно. Она остановилась в дверях, наблюдая за тем, как муж методично уничтожает порядок, который она восстанавливала по крупицам. Виктор стоял к ней спиной, напевая какой-то дурацкий мотивчик из рекламы, и с упоением выставлял на стол их свадебный хрусталь. Тот самый набор бокалов, который они купили на подаренные деньги семь лет назад. Тот самый, из которого пили шампанское только на годовщины. Теперь эти тонкие, звенящие фужеры стояли вперемешку с гранёными стаканами и какими-то разномастными рюмками, собранными по всем углам кухни.
— О, ты пришла! — Виктор обернулся, сияя, как начищенный самовар. В его руках была стопка тарелок, которые он тут же начал с грохотом расставлять. — Смотри, какая красота получается! Я решил, что пластиковая посуда — это моветон. Пацаны не поймут. Мы же не бомжи какие-то, правильно? Достаем парадный сервиз! Пусть видят, что мы живём как люди.
Он говорил быстро, возбуждённо, совершенно не замечая, что лицо жены превратилось в застывшую маску. Для него этот вечер уже начался, в его голове уже звучали тосты "за встречу" и "за нас, мужики". Он был так уверен в своей правоте, что даже не допускал мысли о том, что механизм катастрофы уже запущен.
— Витя, — тихо позвала Ольга. Её голос был лишен эмоций, сухой и ломкий, как пересохшая ветка.
— Что? — он небрежно махнул рукой, поправляя вилку. — Слушай, а где у нас салфетки? Те, бумажные, с цветочками? И давай уже, неси закуску. Картошка сварилась? Я думаю, можно начать с нарезок, пока горячее доходит. Серёга звонил, они уже пиво в ларьке докупают, через пять минут будут здесь. Так что давай, мать, ускоряйся! Одна нога здесь, другая там!
— Убери это, — сказала она чуть громче, делая шаг к столу.
— Что убрать? — Виктор недоуменно нахмурился, наконец оторвавшись от созерцания сервировки. — Ты про бутылки? Так я их сейчас открою, чтобы пена осела. Или ты про вилки? Оль, ну хватит уже нудеть! Люди на пороге! Ты хочешь, чтобы мы как дураки выглядели? Пустой стол и кислые щи хозяйки? Имей совесть! Я всё организовал, от тебя требуется только еда.
Он снова отвернулся к столу, демонстративно игнорируя её присутствие, и потянулся за очередным бокалом, чтобы протереть его краем той самой льняной скатерти. Это стало последней каплей. Жест был настолько варварским, настолько пренебрежительным к её вещам и её труду, что внутри Ольги что-то оборвалось с тонким, болезненным звоном.
Она подошла к столу вплотную. Виктор, заметив её приближение боковым зрением, довольно хмыкнул, решив, что жена наконец-то смирилась и пришла помогать.
— Вот так, правильно, — одобрительно кивнул он. — Поставь вон там хлебницу, а я пока...
Договорить он не успел.
Ольга резко, без замаха, выбросила руку вперёд. Её ладонь, жёсткая и прямая, врезалась в стройные ряды хрусталя и фарфора. Это было одно слитное, страшное движение, в которое она вложила всю свою усталость, всю злость за испорченный выходной, за грязные следы в коридоре, за это бесконечное "давай, мать".
Звон стоял такой, что, казалось, задребезжали стёкла в окнах.
Бокалы полетели на пол, ударяясь друг о друга в воздухе, взрываясь мелкими брызгами осколков. Тяжёлые тарелки с гулким грохотом рухнули на ламинат, раскалываясь на крупные, острые куски. Бутылки с пивом, которые Виктор так любовно расставил, покатились, одна из них разбилась, и пенная жижа мгновенно начала заливать осколки, превращая пол в опасное месиво из стекла и алкоголя.
— Вот тебе банкет!!! — закричала Ольга так, что у неё перехватило дыхание. — Жри! Прямо с пола жри!
Виктор отскочил, прижимая руки к груди, словно защищаясь от физического удара. Его лицо мгновенно посерело, глаза округлились до размеров тех самых тарелок, что теперь валялись у его ног. Он смотрел на уничтоженный сервиз, на лужу пива, подбирающуюся к его носкам, и не мог произнести ни слова. Его мир, его уютный план "посидеть с пацанами" рухнул за одну секунду.
— Ты... Ты что наделала?! — наконец выдавил он, и голос его сорвался на визг. — Ты больная?! Это же хрусталь! Это же деньги! Ты совсем с катушек слетела, истеричка?!
— Я предупреждала! — Ольга стояла посреди разгрома, тяжело дыша, её грудь ходила ходуном. — Я сказала: никакого банкета. Мой дом — это моя крепость, а не проходной двор для твоих алкашей! Ты хотел праздника? Получай! Вот твой стол, вот твоя посуда! Наслаждайся!
Она пнула носком домашнего тапка осколок тарелки, и тот с противным скрежетом проехал по полу, ударившись о ножку дивана.
— Ты... ты за это заплатишь! — Виктор трясущимися руками схватился за голову. — Парни уже в лифте едут! Что я им скажу? Что у меня жена — психопатка? Ты меня опозорила! Ты понимаешь, что ты натворила?!
— Мне плевать, что ты им скажешь, — Ольга скрестила руки на груди, глядя на мужа с холодной, уничтожающей ненавистью. Теперь она чувствовала себя огромной, сильной, несокрушимой скалой, о которую разбиваются все его жалкие попытки манипуляции. — Скажи им правду. Скажи, что ты решил устроить свинарник, а я не позволила. Или ври. Ты же мастер врать, что "мы всё решили вместе". Вот и выкручивайся.
В коридоре раздался звонок в дверь. Резкий, требовательный, весёлый. Кто-то по ту сторону уже нажимал кнопку, предвкушая застолье, смех и бесплатную выпивку.
Виктор замер. Он посмотрел на дверь, потом на жену, потом на кучу битого стекла под ногами. В его глазах метался настоящий животный страх. Он понял, что открыть дверь нельзя. Нельзя пустить "уважаемых людей" в этот хаос, где пахнет пивом и скандалом, где хозяйка стоит с лицом убийцы, а хозяин выглядит жалким неудачником.
— Открывай, — усмехнулась Ольга злорадно. — Гости пришли. Встречай. Ты же так хотел показать им, как мы "уютно" живём.
Звонок трезвонил снова и снова. Кто-то начал барабанить в дверь кулаком: "Витек! Открывай, сова, медведь пришёл!"
Виктор попятился. Он был загнан в угол. Между позором перед женой и позором перед друзьями он выбирал меньшее из двух зол, но выбора у него, по сути, уже не было.
Звонок в дверь не умолкал. Он визжал, требовал, захлёбывался собственной настойчивостью. За тонкой перегородкой входной двери слышался гул голосов, смех, кто-то дружески пинал косяк ботинком. «Витян, ты там уснул, что ли? Открывай, трубы горят!» — донеслось из подъезда весёлое, басистое ржание, от которого Виктора передёрнуло, как от удара током. Он стоял посреди разгромленной гостиной, бледный, с трясущимися губами, и переводил взгляд с лужи пива, в которой плавали осколки фамильного хрусталя, на жену.
Ольга не шелохнулась. Она стояла, скрестив руки на груди, возвышаясь над этим хаосом, как статуя правосудия, только вместо весов у неё был ледяной, уничтожающий взгляд. В её позе не было ни капли страха или сожаления — только холодное торжество. Она знала, что сейчас произойдёт, и наслаждалась моментом, когда муж, этот «хозяин жизни», превратится в жалкого, изворачивающегося червяка.
— Ну? — произнесла она тихо, но в тишине квартиры это прозвучало громче, чем крики за дверью. — Иди, Витя. Открывай. Покажи друзьям, как ты подготовился. Пусть заходят. Сади их прямо сюда, на пол. Угощай стеклом. Ты же так хотел уюта.
Виктор затравленно оглянулся на дверь. Если он откроет, они увидят этот погром. Увидят его жену с перекошенным от злости лицом. Увидят, что он — никто в собственном доме. Этот позор будет преследовать его до конца жизни. В чате класса, на встречах, в телефонных разговорах — везде он будет тем самым «подкаблучником», у которого жена бьёт посуду и строит его по струнке.
— Оля... — прошептал он, и голос его дал петуха. — Оля, пожалуйста... Не надо. Они же сейчас уйдут.
— Они не уйдут, Виктор, — отчеканила она, глядя ему прямо в переносицу. — Они пришли пить твое дешевое пиво. И они будут стоять там, пока ты либо не откроешь, либо не придумаешь, как выпутаться из того дерьма, в которое сам себя загнал. Звони.
— Что? — он тупо моргнул, вытирая пот со лба рукавом.
— Звони им, — приказала она, кивнув на телефон, который Виктор всё это время судорожно сжимал в руке. — Ври. Изворачивайся. Придумывай, что хочешь. Но если ты сейчас же не уберешь их от моей двери, я открою её сама. И поверь, я расскажу им всё: и про то, как ты зажал деньги на кафе, и про то, как ты хотел заставить меня готовить на двадцать рыл в мой выходной. Я устрою тебе такой бенефис, что ты в этот город вернуться побоишься.
Очередная трель звонка резанула по ушам. Кто-то за дверью уже начал терять терпение: «Эй, хозяева! Вы там живые вообще?».
Виктор, сгорбившись, как побитая собака, дрожащими пальцами разблокировал экран. Его пальцы скользили, он дважды нажал не туда, тихо матерясь под нос. Наконец, он нашел номер Сергея и нажал вызов. За дверью заиграла знакомая мелодия — у Сергея телефон был в кармане, и этот звук, раздавшийся совсем рядом, показался Виктору оглушительным.
— Алло... Серёга? — просипел Виктор в трубку, стараясь говорить как можно тише, чтобы его голос не был слышен из коридора, но при этом достаточно громко для микрофона. Он повернулся спиной к двери, зажав свободное ухо ладонью, и согнулся в три погибели, словно пытаясь спрятаться в собственной тени.
— Витек! Ты где, брат? Мы под дверью стоим, долбимся! — раздалось радостное из трубки.
— Серёг, тут такое дело... — Виктор зажмурился. Он чувствовал на своей спине тяжелый взгляд Ольги, который жег его сквозь футболку. — Вы это... не звоните больше. Не могу я открыть. У нас тут... ЧП.
— Какое ЧП? Менты, что ли? — голос в трубке насторожился.
— Хуже, — Виктор лихорадочно соображал, что соврать, чтобы звучало правдоподобно и чтобы к нему точно никто не захотел зайти. — Трубу прорвало. Канализацию. Представляешь? Прямо фонтан из унитаза хлещет. Дерьмо по всей квартире плывет. Вонь стоит — глаза режет. Мы тут с Олькой в резиновых сапогах бегаем, аварийку ждем. Всё затопило, Серёг. Вообще всё.
Ольга хмыкнула, услышав эту ложь, но промолчала. Она скрестила руки еще крепче, наблюдая за унижением мужа с видом победителя, который смотрит на поверженного врага.
— Да ладно?! — ахнул Сергей. — Во попали! А мы тут с пивом, с гитарой... Может, помочь чем? Тряпками там, ведрами?
— Нет! — почти выкрикнул Виктор, и тут же испуганно понизил голос. — Не надо, брат. Тут такая антисанитария, задохнетесь. Идите в кабак, мужики. Без меня сегодня. Я тут... я тут до утра теперь разгребать буду. Прости, брат. Так вышло. Не судьба.
Он сбросил вызов, не дожидаясь ответа. Рука с телефоном безвольно опустилась вдоль тела. За дверью наступила тишина, потом послышался приглушенный разговор, разочарованные возгласы и, наконец, топот множества ног, удаляющийся к лифту. Звук закрывающихся дверей лифта прозвучал как финальный гонг.
Виктор стоял, глядя в пол. Его плечи тряслись. В комнате пахло пролитым пивом и безнадежностью. Он медленно повернулся к жене. Его лицо было красным от стыда и ярости, но это была ярость бессилия.
— Довольна? — прошипел он, брызгая слюной. — Ты довольна теперь, сука? Ты меня перед пацанами опустила! Я им врал про говно, пока ты тут стояла и лыбилась! Ты мне праздник испортила, ты мне жизнь портишь! Ненавижу тебя!
Ольга даже бровью не повела. Она спокойно перешагнула через лужу пива, хрустнув осколком бокала под подошвой тапка, и подошла к нему почти вплотную. В её глазах не было ни жалости, ни любви — только ледяная пустота.
— Это не я тебе праздник испортила, Витя, — сказала она ровным, спокойным голосом, от которого становилось жутко. — Это ты решил, что можешь вытирать об меня ноги. Ты думал, что я буду молча терпеть, готовить и улыбаться твоим пьяным друзьям, пока ты строишь из себя короля вечеринки в нашей двушке? Запомни этот вечер, дорогой. И этот запах запомни. Это запах твоего уважения ко мне.
Она развернулась и пошла к выходу из комнаты, аккуратно обходя самые крупные осколки. В дверях она остановилась, не оборачиваясь.
— Убирай всё это. Сам. И чтобы к моему возвращению здесь было так же чисто, как вчера. Я иду гулять. А ты можешь продолжать свой банкет. Пива на полу много, хватит, чтобы напиться и забыться.
Входная дверь хлопнула. Щелкнул замок, закрывая квартиру снаружи на два оборота. Виктор остался один посреди руин своей гостиной. Он осел на пол, прямо в липкую лужу, обхватил голову руками и завыл — тихо, протяжно, безнадежно. Вокруг него блестели осколки его амбиций, а в нос бил кислый запах дешевого пойла, смешанный с запахом окончательного краха их семьи. Скандал закончился. Праздник не состоялся. И только где-то на кухне мерно гудел холодильник, отсчитывая минуты его полного одиночества…