— Добрый день… Вы Марина? — окликает меня незнакомая девушка, едва я переступаю порог квартиры.
Она стоит на площадке между этажами и смотрит так, будто заранее извиняется. Виновато, напряжённо — словно собралась сказать что-то, после чего уже не получится сделать вид, что ничего не было. При этом сама она совсем не производит впечатления «вестника беды»: аккуратная, миниатюрная шатенка с огромными серыми глазами, мягкой улыбкой и ямочками на щеках. Живот заметно округлён — срок уже приличный.
— Да, — отвечаю осторожно, не понимая, откуда она взялась. — Мы знакомы?
— Нет, — она качает головой и делает шаг ко мне, придерживая ладонью живот. — Мы не знакомы… Но мне кажется, будто я вас знаю давно. Павлик так много о вас говорил…
— Павлик? — повторяю я, моргая от растерянности.
— Простите, — она опускает взгляд, словно собирается с силами, и на секунду замирает. — Павел Игоревич… ваш муж. Он часто вас вспоминал. И я… я знаю, что вы очень больны. Мне не хотелось вот так появляться, как… как снег на голову.
Внутри что-то холодеет.
— Скажите нормально, что вам от меня нужно, — выдыхаю я, стараясь удержать голос ровным. — Вы работаете с моим мужем?
Она смущённо улыбается, всё так же не поднимая глаз.
— Я… его девушка. У нас скоро будет ребёнок. Паша сказал, что женится на мне, как только… как только вас не станет. Но я не хочу ждать. Марина, вы должны меня понять: у вас нет будущего, а моему малышу нужен отец. Паша говорил, что запишет ребёнка на себя после того, как мы оформим отношения… но я не хочу даже месяц быть матерью-одиночкой.
У меня темнеет в глазах. Я хватаюсь за незапертую дверь и прижимаюсь спиной к стене, потому что ноги внезапно становятся ватными. Девушка продолжает говорить — я вижу, как шевелятся её губы, но смысл распадается на бессвязный шум.
Неужели это правда? Любовница моего мужа стоит передо мной — и даже не прячется, не выкручивается, не играет в «я случайно перепутала двери». Она пришла и спокойно, почти деловым тоном, выложила всё на стол.
Я узнаю об измене не по случайно открытой переписке и не из чужих намёков. Нет. Мне просто принесли эту новость прямо к порогу — вместе с её «поймите меня».
Как смешно и как страшно: я даже не знаю, что мне делать — рыдать или смеяться от абсурдности.
Мне только этого и не хватало. Пока я и мой организм из последних сил воюем с болезнью, Паша успел завести интрижку с этой девчонкой. И не просто завести — он ещё и ребёнка ей сделал. Не мог… не мог дождаться, пока меня действительно не станет?
Горло перехватывает, я всхлипываю и, прикрыв рот ладонью, пятясь, возвращаюсь в квартиру. Иду почти наощупь, цепляясь пальцами за стены, потому что мне нужно сесть немедленно. И воды… мне отчаянно нужна вода.
Я вваливаюсь на кухню, подхожу к раковине, хватаю первый попавшийся стакан, наполняю его и выпиваю залпом, до последней капли. В голове становится чуть яснее, но меня всё равно качает, будто я стою на палубе.
— Марина, простите меня… — слышу за спиной её голос.
Я резко оборачиваюсь и инстинктивно хватаюсь за грудь. Она стоит совсем рядом — прямо за мной.
— Что ты здесь делаешь?! — вырывается у меня крик.
— Вы не заперли дверь, — она пожимает плечами так, будто речь о мелочи. — Я закрыла, когда вошла. Простите… я не хотела вас довести. Я знаю, вам нельзя нервничать… но вы меня тоже поймите…
— Конечно, — говорю я с сухой, ледяной усмешкой. — Я же всё равно умираю. Какая разница, сколько мне ещё протянуть.
— Подумайте о моём ребёнке, — она всхлипывает, торопливо вытирая слёзы. — У него жизнь только начинается…
— Просто уйди, — прошу я тихо, почти шёпотом.
— Но…
— Вон из моего дома! — голос срывается, и я смотрю ей прямо в глаза. — Хочешь быть с моим мужем — дождись своей очереди!
Она вспыхивает, будто ей дали пощёчину, и слова срываются у неё быстрее, громче, злее:
— Марина, у меня скоро родится малыш! Неужели у вас совсем нет сердца? Вас уже не спасти! Зачем вам Паша? Вам легче станет, если он будет рядом, пока вы умираете? Это ведь всё равно ничего не изменит! Вам уже ничто не поможет!
— Уходи сейчас же! — кричу я и швыряю в неё пустой стакан.
Он не попадает — ударяется о стену и разлетается на осколки, осыпая пол острыми стеклянными крошками.
— Вы вообще понимаете, что делаете?! Я беременна! — визжит она и бросается к выходу.
И правильно делает. Потому что злость накрывает меня такой волной, что я не собираюсь жалеть ни её, ни её «положение». Меня заполняет ярость — густая, вязкая, до дрожи в пальцах. Сейчас я способна собственными руками задушить мужа.
Неужели ему было так трудно просто дождаться, пока всё закончится само собой? Зачем понадобилось влезать в эту историю с девчонкой, если он уже мысленно меня похоронил? И ведь я даже не спросила её имени. Надо было хотя бы узнать, кто она, чтобы ткнуть Пашу носом в факт — любовница существует, ребёнок тоже.
Я опускаюсь на стул и закрываю лицо ладонями. Сижу так несколько минут: просто дышу, считаю вдохи, пытаюсь собрать себя обратно. А мне, между прочим, в больницу… я и так уже опаздывала.
Хотя… какая разница? Ни один врач не обещал мне выздоровления. Может, стоит просто перестать дергаться и сдаться?
Я делаю глубокий вдох, поднимаюсь — и в этот же момент в кармане оживает телефон.
— Слушаю, — сипло говорю я, принимая вызов.
— Марина Александровна? — голос врача звучит непривычно бодро. — Мы вас ждём. У нас для вас отличные новости.
— Уже выезжаю, — сухо отвечаю я и сбрасываю.
Отличные новости? Он сейчас издевается? Какие «отличные», когда мне только что раздавили остатки жизни?
Я выхожу из квартиры, резко притягиваю дверь, запираю, почти бегом спускаюсь по лестнице. Голова кружится, но я всё равно сажусь в машину, поворачиваю ключ. Двигатель заводится. Я выезжаю со двора и медленно, осторожно ползу в сторону онкоцентра.
Физически я, вопреки их же прогнозам, держусь вполне терпимо. Если не считать того, что внутри всё как будто выжжено: сердце разбито, а чувство такое, словно меня швырнули на асфальт и по-хозяйски вытерли об меня обувь.
До последнего времени я цеплялась за лечение всерьёз. Выполняла рекомендации, терпела, держалась. А теперь… теперь я не понимаю, ради чего. Если финал всё равно написан заранее, зачем биться? Зачем?
Я выживала ради детей и ради мужа. Девочки уже взрослые, а Паша, оказывается, давно пристроил себе замену…
— Марина Александровна, добрый день! — врач встречает меня широкой улыбкой и привычным жестом поправляет очки. — У меня для вас прекрасные новости. Болезнь отступила.
— Отступила?.. Вы серьёзно? — я смотрю на него исподлобья, не веря ни одному слову. — Как такое возможно? Вы сами говорили: полгода. Что изменилось?
— Анализы, — он пожимает плечами, будто речь о простуде. — Такое действительно случается. Иногда болезнь сдаёт позиции…
— Но вы утверждали, что надежды нет, — глухо напоминаю я. — А теперь что — всё наоборот? Как это понимать?
— Я думал, вы обрадуетесь, — сухо бросает он, и в голосе слышится раздражение.
— Я просто не верю, — отвечаю я, будто отмахиваясь. — Простите… вы же понимаете, как это звучит. Для меня это всё… нереально.
Он разводит руками.
— Я не знаю, что вам сказать. Бывает по-разному. Мы перепроверили результаты, ошибок в лаборатории нет. Болезнь отступила. Марина Александровна, похоже, мы… ошиблись. Вас ввели в заблуждение. Или мы сделали неверный вывод.
— Ошиблись? — я поднимаю на него глаза, и слёзы мгновенно выступают на ресницах. — Вы ошиблись, когда приговорили меня? Когда сказали, что я не доживу до конца года? Вы вообще в своём уме?
— Вы можете написать претензию. Можете подать в суд, — устало вздыхает он. — Но я правда думал, что вы будете рады…
Я буквально вываливаюсь из больничных дверей и сажусь на ступеньку, потому что дальше идти уже невозможно. В голове гул, картинка плывёт, будто кто-то крутит мир на бешеной скорости. Небо, мокрый асфальт, лужи — всё смешивается в одну грязно-серую карусель. Голубь неспешно долбит клювом пустой пакетик из-под семечек, а неподалёку развалился упитанный кот и лениво щурится, словно не замечает рядом ни «добычи», ни суеты. Жизнь вокруг продолжает идти, как шла минуту назад. Только мне кажется, что это я и есть тот самый пустой пакетик: никому не нужный мусор, который клюют просто потому, что он подвернулся под лапы.
По-хорошему я должна прыгать от радости: я не умираю. Но я уже настолько привыкла жить с мыслью, что дни на исходе, что даже не думала, чем займусь на новогодних каникулах. Я не планировала ничего. Потому что не верила, что доживу до «потом».
— С вами всё нормально? — спрашивает какая-то женщина, наклоняясь ко мне.
— Всё в порядке, — лгу я, торопливо стирая слёзы со щёк.
— Простите, что вмешиваюсь, — тихо говорит она и садится рядом. — Болезнь — не приговор. Вам сейчас страшно, и это естественно. Я, когда узнала, тоже ужаснулась. Но вы должны собраться и бороться. Понимаете?
— Понимаю, — выдыхаю я и натягиваю на лицо подобие улыбки. — Правда, не надо обо мне переживать.
— Нет-нет, — качает она головой. — Я бы многое отдала, если бы полгода назад кто-нибудь поговорил со мной так же.
— Вы очень… хороший человек, — говорю я, и голос предательски дрожит. — Спасибо.
Я поднимаюсь медленно, будто внутри меня вместо костей мокрая вата, и иду к машине. Стыдно. Я веду себя, как капризный ребёнок. Мне дали второй шанс — редкий, почти невозможный, — а я вместо благодарности обижаюсь и киплю внутри. Любой на моём месте сходил бы с ума от счастья. Любой бы готов был целовать руки врачу за такие слова. А я… я сижу и злюсь. Серьёзно? Что со мной происходит? Я вообще в своём уме?
Я сажусь за руль, завожу двигатель и ловлю себя на одной простой мысли: домой. Просто домой. Сесть в своё кресло и помолчать. Возможно, выпить кофе и съесть что-нибудь абсолютно вредное, жирное, сладкое — любое «нельзя», которое я годами соблюдала, лишь бы хоть как-то ощутить контроль над жизнью.
Подъезд встречает привычной сыростью и тишиной. Я паркуюсь, поднимаюсь на пятый этаж, вставляю ключ в замок — и уже в прихожей понимаю: Павел дома. Его туфли брошены посреди коридора, из глубины квартиры доносится негромкая музыка.
— Милая? Это ты? — кричит Паша и появляется в дверях кухни, вытирая руки полотенцем.
— А ты кого-то другого ждал? — резко спрашиваю я.
Он моргает, явно не ожидая такого тона.
— Ты чего такая… Мариш? — растерянно уточняет он. — Как в больнице? Плохие новости?
— А бывают хуже? — холодно отвечаю я. — Куда уж. Я и так умираю…
— Мариш, да что с тобой? — он делает шаг ко мне, голос становится мягче. — Солнышко, я понимаю, тебе страшно… но ты же помнишь: я не виноват в том, что с тобой случилось. Никто не виноват. Ты злишься — это нормально. Но я на твоей стороне. Ты можешь мне всё рассказать.
— Не в этот раз, — отмахиваюсь я и прохожу в гостиную.
Сажусь на диван и включаю телевизор, даже не вникая, что там показывают — лишь бы заглушить тишину.
— Мариш, ну что происходит? — он идёт следом, не отстаёт. — Давай на кухню, приготовим ужин вместе. Хочешь паэлью? Я нашёл классный рецепт…
— Мне всё равно, — пожимаю плечами. — Я не хочу тратить на это время. Закажи пиццу.
Паша нахмуривается, словно я сейчас сказала что-то совсем чужое.
— Ты же не любишь пиццу, — осторожно напоминает он. — А как же твои правила про здоровое питание?
— А смысл? — спрашиваю я, глядя в пустоту. — Мне всё равно недолго осталось. Хочу «четыре сыра» и шампанское.
— Мариш… тебе нельзя алкоголь, — он совсем теряется. — И мучное ты всегда обходила стороной. Котёнок, что случилось? Что сказал врач?
— Не дождёшься, — срывается у меня почти рычание.
Он замирает.
— В смысле?
— Ни в каком, — бросаю я, отводя взгляд. — Забудь. Просто… понимаешь ли, умирать вообще-то тяжело.
— Хочешь, я позвоню девочкам? — осторожно предлагает он. — Может, им стоит приехать, побыть с нами…
— Если бы они хотели — уже были бы здесь, — устало отвечаю я. — У них своя жизнь. И у тебя тоже…
Я не понимаю, зачем продолжаю врать. Может, потому что мне хочется наказать его за предательство. Скорее всего, так и есть. Одно дело — разовый срыв, слабость, чужие руки на вечеринке. И совсем другое — любовница, скрытая за моей спиной, когда мне, по его словам, оставалось от силы полгода. И при этом я всё ещё не до конца верю врачу, хотя в сумке лежат бумаги, где чёрным по белому: диагноза нет, болезнь отступила, ошиблись.
Мы с Пашей двадцать лет рядом. Поженились, когда мне только исполнилось восемнадцать. Всё произошло быстро, без долгих планов и красивых подготовок — потому что я забеременела. Мне казалось, что до сегодняшнего дня мы жили спокойно, честно, по-настоящему. А выходит, я обманывалась. И можно ли меня винить? Я не замечала перемен не потому, что была слепая, а потому что жила по расписанию чужих рекомендаций: таблетки, анализы, уколы, запреты. Меня заранее готовили к тому, что скоро начнутся боли, такие, что даже сильные обезболивающие не помогут. И я ждала. Я заранее прощалась с собой. Была готова к тому, что очень скоро останется только тело — оболочка, которая догорает в мучениях.
За последние три месяца я ужасно похудела. Еда не лезла, препараты выворачивали желудок, постоянная тошнота и слабость стали привычными. И только сейчас я понимаю: большая часть этого была психосоматикой. Если бы сегодня мне не сказали, что всё это ошибка, я бы действительно медленно сгорела — не от болезни, так от страха. И если бы не новость про измену Павла, я бы после этого приема обязательно пошла в суд на клинику.
— Мариш, ну ты как маленькая, — с натянутой улыбкой говорит Паша и садится рядом.
Он тянется ко мне рукой, пытается приобнять за плечи. Я резко отодвигаюсь.
— Ко мне сегодня приходила девушка, — произношу я, не глядя на него. — Сказала, что беременна от тебя… И ещё добавила, что не собирается рожать «просто так». Похоже, она ждёт, что я освобожу ей место. Ей уже не терпится стать твоей женой.
Паша вскакивает так, будто его ударили.
— Значит, это не выдумка? — уточняю я, хотя и так всё понимаю.
Он шумно выдыхает, рычит, словно его загнали в угол.
— Мариш, Юлька — дурочка. Я не понимаю, с чего она взяла, что я на ней женюсь. Это была интрижка… Понимаешь? Когда я узнал про твой диагноз, мне было тяжело. Я не справлялся. Мне нужна была хоть какая-то опора… И тут она…
— Ты сейчас серьёзно? — спрашиваю я, медленно, почти спокойно. — Ты правда считаешь, что этому есть оправдание? Тебе было страшно? А обо мне ты подумал?
— Да я только о тебе и думаю! — огрызается он. — Что бы я ни делал, тебе всё мало. Тебе всегда что-то не так. Ты постоянно недовольна.
— Ну да, — горько усмехаюсь я. — У меня же сахарная жизнь.
— Я не это имел в виду, — он проводит ладонью по волосам, будто пытается привести мысли в порядок. — Ты пойми: мне было страшно. Я боялся остаться один. А тут Юля — молодая, красивая, смотрит на меня снизу вверх, ловит каждое слово. Да, я оступился. Но любой человек может ошибиться. Ты тоже не святая. Вспомни, как у нас появились девочки — мы ведь это тоже не планировали.
— Ты сейчас издеваешься?! — взрываюсь я, сжимая кулаки. — Я беременела от свободного мужчины. Так что не смей ставить знак равенства между мной и этой вертлявой девицей. Я никого не вытаскивала из семьи. Я не ломала чужую жизнь.
— Да почему ты не слышишь? — он устало качает головой. — Нашей семье осталось совсем немного. Подумай, что будет со мной, когда тебя не станет. Ты хочешь, чтобы я до конца дней ходил траурным памятником?
— Я вообще-то ещё живая! — бросаю я ему в лицо. — Ты хочешь усидеть на двух стульях? С одной стороны — «идеальный муж», рядом до последнего. С другой — заранее подстелить соломку, чтобы на моих похоронах не стоять одному. А дочерям ты как объяснишь, что у тебя уже есть кандидатка на роль новой жены?
— Марина, во-первых, я не говорил, что всё решено, — быстро отвечает он. — И я почти уверен, что Юля специально подсуетилась и забеременела, чтобы привязать меня…
— А во-вторых? — я приподнимаю бровь, не отпуская взгляд.
Он замолкает на секунду, потом выдыхает и выпаливает:
— А во-вторых, девочки знают, что у меня роман на стороне. И они считают, что я поступаю правильно. Они хотят, чтобы я был счастлив.
— Счастлив? — переспросила я, будто не расслышала. — То есть они одобряют твою измену?
— Да! — рявкает он. — Если честно, они вообще не понимают, как я до сих пор не сорвался и не сбежал! Ты в последнее время стала невыносимой. Ты ведёшь себя как законченная эгоистка. Все разговоры сводятся к одному: какая ты несчастная и как мир к тебе несправедлив.
— Значит, по-твоему, я это заслужила? — спрашиваю прямо. — По-твоему, справедливо, что мне в тридцать восемь поставили такой диагноз? Что я такого сделала? На красный свет часто переходила?
Он тут же сдувается, как проколотый шар.
— Да нет… не так… — бормочет он. — Конечно, ты этого не заслужила. Но я не виноват, что всё так вышло. Когда-то я даже мечтал поменяться с тобой местами… но это невозможно. И я уверен: если бы ты оказалась на моём месте, ты бы тоже пыталась жить дальше.
— То есть ты всерьёз считаешь, что если бы у тебя обнаружили онкологию, я бы побежала искать тебе замену?
— Да не искал я замену! — он закатывает глаза, раздражение прорывается снова. — Говорю же, так получилось. Мне было плохо. Я пытался смириться, что тебя скоро не станет. А Юля оказалась рядом в нужный момент. Она воспользовалась тем, что я был в таком состоянии. Я и представить не мог, что она придёт сюда и сообщит тебе, что ждёт ребёнка.
— В твоих словах слишком много дыр, — ровно говорю я. — Я видела её живот. Месяц какой? Седьмой? А диагноз мне поставили всего восемь месяцев назад. То есть ты получил мои справки — и почти сразу побежал устраивать себе запасной аэродром?
— Да нет! — кричит он. — Я ничего такого не планировал! Не собирался искать тебе замену! Так вышло! Ты можешь это понять?
— Не могу, — медленно качаю я головой.
Он шумно втягивает воздух, будто пытается проглотить гордость.
— Марина… ну прости, — выдыхает он. — Я не знаю, чем оправдаться. Но давай смотреть правде в глаза: тебе осталось не так много, а у меня впереди ещё целая жизнь.
— Ну да, — криво усмехаюсь я. — И даже не знаю, что больнее: твой цинизм или то, что наши дочери дали тебе на это разрешение…
Все части внизу 👇
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Предатель. Назад дороги нет", Яна Клюква ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.
***
Что почитать еще:
***
Все части:
Часть 1