— Ты выгнала моего брата на мороз! Ты в своем уме?! Ну и что, что он пришел пьяный и разбил зеркало в прихожей?! У него сложный период, от него жена ушла! Ты должна была налить ему чаю и уложить спать, а не вызывать такси! Ты бессердечная стерва! Езжай сейчас же за ним и вези обратно, иначе я подам на развод! Брат — это святое, а ты просто эгоистка, которая трясется за свой ремонт!
Сергей орал так, что жилы на его шее вздувались, превращаясь в толстые синюшные канаты. Он стоял посреди коридора, прямо в уличных ботинках, и носком дорогого кожаного сапога пинал осколки, разлетаясь ими по всему паркету. Зеркало, огромное, в полстены, которое они заказывали всего полгода назад, теперь напоминало щербатую пасть акулы. Острые, длинные кинжалы стекла торчали из рамы, отражая искаженное злобой лицо мужа и спокойное, почти каменное лицо Лены.
Лена держала в руках веник и совок. Она не плакала. Слез не было, была только сухая, колючая усталость, какая бывает после бессонной ночи, проведенной в ожидании удара. Виталик заявился в три часа ночи, вышибив плечом дверь, которую Лена по неосторожности забыла закрыть на верхний замок. Он не просто хотел поговорить. Он хотел уничтожать. Он крушил вешалку, срывал куртки, и когда зеркало с грохотом осыпалось вниз, Лена поняла: или он сейчас уйдет, или она возьмет тяжелую обувную ложку и будет защищаться.
— Сережа, отойди, ты разносишь стекло по всей квартире, — тихо сказала она, пытаясь смести мелкую крошку в совок. — Детям скоро вставать в школу. Если кто-то наступит ногой...
— Плевать я хотел на твои полы! — Сергей выбил веник из её рук. Пластиковая ручка ударилась о стену и отскочила в угол. — Ты слышишь меня? Виталик ночевал на вокзале! На скамейке! Потому что его родной брат женат на мегере, которой кусок амальгамы дороже человека. Ты хоть представляешь, как ему сейчас хреново? У него жизнь рушится!
Лена медленно выпрямилась. Спина затекла. Она смотрела на мужа и видела в нем того же Виталика, только трезвого и одетого в приличный костюм. Та же агрессивная уверенность в своей правоте, то же пренебрежение к чужому пространству.
— У него жизнь рушится уже пятый год, Сергей, — ответила она ровным голосом, глядя ему прямо в переносицу. — И каждый раз, когда она рушится, он приходит сюда и ломает нашу. Он чуть не уронил шкаф. Он орал матом так, что соседи стучали по батареям. Я не нанималась работать вытрезвителем для твоего брата. Хочешь его жалеть — езжай на вокзал и сиди с ним рядом. А в мой дом пьяное быдло больше не войдет.
Сергей замер. Его лицо пошло красными пятнами. Он шагнул к ней вплотную, нависая, давя своим ростом и массой. От него пахло дорогим одеколоном и утренним кофе, но Лене показалось, что пробивается тот самый кислый запах перегара, который ночью заполнил всю прихожую.
— Ах, вот как мы заговорили? «Мой дом»? — прошипел он, брызгая слюной. — Ты ничего не попутала? Этот дом — наш. И Виталик — моя семья. Если он захочет жить здесь, он будет жить здесь. Спать на моей кровати, жрать из моего холодильника и срать в мой унитаз. А если тебя это не устраивает — можешь собирать свои тряпки.
Он резко развернулся и прошел в гостиную, оставляя за собой хрустящий след из стеклянной крошки. Лена осталась стоять, сжимая в руке бесполезный совок. Она слышала, как он гремит чем-то в комнате, как швыряет вещи. Ей нужно было убрать стекло. Просто убрать стекло, чтобы никто не поранился. Это была простая, понятная задача, за которую можно было уцепиться, чтобы не сойти с ума.
Она снова наклонилась, собирая крупные осколки руками. Острый край полоснул по пальцу, выступила кровь, но боли не было. Только холодное понимание: это конец. Не тот конец, когда кричат и бьют посуду, а тот, когда смотришь на человека и видишь пустое место.
Сергей вернулся через минуту. В руках он держал её ноутбук — рабочий инструмент, на котором хранились все её проекты, вся бухгалтерия, которую она вела на удаленке. Тонкий, серый корпус, за который она еще выплачивала рассрочку.
— Ты говоришь, он сломал зеркало? — голос Сергея стал пугающе спокойным. — Тебе жалко вещь? Ты считаешь, что материальное важнее родственных чувств?
Лена выпрямилась, не обращая внимания на капающую с пальца кровь.
— Положи на место, — сказала она.
— Нет, Лена. Я хочу, чтобы ты поняла. Чтобы ты прочувствовала. Виталику было больно. Ему было обидно. А тебе обидно за стекляшку. Так давай уравняем счет.
Он поднял ноутбук над головой. Лена не успела даже дернуться. Сергей с размаху, с каким-то животным наслаждением, опустил технику углом прямо на чугунную станину старой швейной машинки, которая стояла в коридоре как тумбочка.
Раздался отвратительный хруст ломающегося пластика и треск экрана. Сергей ударил еще раз, и еще. Клавиатура выгнулась, из корпуса посыпались черные клавиши и мелкие детали. Он бил методично, превращая дорогой гаджет в кучу мусора.
— Это тебе за зеркало, — выдохнул он, бросая искореженные остатки ноутбука прямо в кучу зеркальных осколков. — Чтобы знала, как родню обижать. Теперь вы квиты. У него душа болит, у тебя — кошелек. Гармония.
Лена смотрела на груду пластика, смешанного со стеклом. На черном экране змеилась паутина трещин, точно такая же, как на зеркале. Внутри что-то оборвалось, словно лопнула натянутая струна. Страха не было. Была только кристальная ясность.
— Ты сейчас поедешь за ним, — сказал Сергей, вытирая руки о брюки, словно коснулся чего-то грязного. — Привезешь, накормишь и извинишься. И не дай бог я увижу кислую мину. Я на работу. Вернусь вечером — чтобы брат был дома, сытый и довольный.
Он перешагнул через разгром, надел пальто, поправил шарф перед тем самым разбитым зеркалом, стараясь найти в нем целый кусок для отражения, и вышел, громко хлопнув дверью. Замок щелкнул, отрезая Лену от внешнего мира и запирая её в квартире, полной острых углов и битого стекла.
Лена не поехала на вокзал. Она вообще никуда не поехала. Оставшись одна в квартире, звенящей от недавнего крика, она методично, как робот, собрала в плотный мусорный пакет то, что еще час назад было её средством заработка. Черные клавиши, выбитые из пазов, напоминали вырванные зубы. Она завязала пакет на два узла и выставила его за дверь, в общий тамбур. Руки не дрожали, но внутри, где-то в районе солнечного сплетения, разрасталась ледяная пустыня.
Сергей вернулся через два часа. Дверь открылась с торжествующим грохотом, впуская в стерильную чистоту прихожей запах несвежего тела, дешевого табака и перегара такой густоты, что, казалось, его можно резать ножом.
— Ну вот, дома! — громко объявил Сергей, вталкивая брата в квартиру. — А ты боялся. Я же сказал: мой дом — твой дом.
Виталик выглядел так, словно его прожевали и выплюнули. Серая, засаленная куртка, мятые брюки, на которых отчетливо виднелись пятна уличной грязи. Лицо его отекло, под глазами налились тяжелые, сизые мешки, а взгляд был мутным, но удивительно наглым. В этом взгляде не читалось ни капли раскаяния за ночной дебош, ни тени вины. Там было только торжество побитой собаки, которую хозяин пустил погреться у камина назло всем остальным.
Лена вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Она молча смотрела на процессию. Виталик, не разуваясь, прошел по только что вымытому полу, оставляя грязные, жирные следы подошв на светлом ламинате.
— О, явилась хозяйка медной горы, — хрипло хохотнул Виталик, стягивая с головы шапку и бросая её прямо на тумбочку, где лежали ключи и перчатки Лены. — Чего смотришь, Ленка? Думала, сгину? Не дождешься. Мы, Петровы, живучие. Нас так просто на мороз не выкинешь.
— Ты как, брат? — Сергей заботливо похлопал его по плечу, игнорируя жену. — Проголодался небось?
— Есть такое, — Виталик рыгнул, не стесняясь, и потер небритый подбородок. — С ночи маковой росинки во рту не было. Да и горло промочить бы надо, стресс снять. Сама понимаешь, Серега, нервы ни к черту. Бабы — они ж до гроба доведут.
Сергей бросил на Лену взгляд победителя. В его глазах читалось: «Смотри, учись, как надо любить родню».
— Лена, накрывай, — скомандовал он тоном, которым обычно подзывают официанта в дешевой забегаловке. — Борщ есть? Давай борщ. И мясо там порежь, колбасу, всё что есть. Человека с дороги надо накормить по-человечески.
Лена молча развернулась и пошла на кухню. Она слышала, как они шаркают следом, как Виталик громко сморкается, как скрипят стулья, когда они усаживаются за стол.
— У тебя тут, конечно, как в музее, — разглагольствовал Виталик, оглядывая кухню мутным взором. — Чистенько, бедненько, скучненько. Ни души, ни уюта. Вот у меня Светка была — стерва, конечно, но пироги пекла... А тут стерильность какая-то. Прям плюнуть страшно.
— Да ладно тебе, Виталь, — поддакнул Сергей, доставая из шкафчика бутылку водки, которую Лена спрятала еще с Нового года. — Лена у нас помешана на порядке. Тряпкой елозит с утра до ночи. Лучше б о муже так заботилась, как о полах.
— Это точно, — Виталик по-хозяйски взял со стола яблоко, надкусил его, громко чавкая, и положил обратно в вазу. — Баба должна место свое знать. А то ишь, зеркала ей жалко. Да я тебе, Серега, десять таких зеркал куплю, как на ноги встану.
Лена стояла у плиты. Газ шумел, разогревая огромную кастрюлю вчерашнего супа. Слова мужчин бились об её спину, как грязь, но не прилипали. Она чувствовала странное отслоение от реальности. Будто она смотрит кино про чужую жизнь. Вот её муж, человек, с которым она жила семь лет, наливает водку брату-алкоголику в их доме, оскорбляя её при этом каждым словом. Вот этот брат, существо, потерявшее человеческий облик, сидит на её стуле и рассуждает о её месте в жизни.
— Ну, где там еда? — нетерпеливо крикнул Сергей, стукнув кулаком по столу. — Мы ждем!
Лена выключила газ. Она взяла кастрюлю за горячие ручки, даже не воспользовавшись прихватками — жар металла отрезвлял. Она повернулась и медленно подошла к столу.
— Держи, — сказала она.
С глухим стуком тяжелая кастрюля опустилась прямо на полированную поверхность стола, без подставки. Сергей дернулся, Виталик удивленно поднял брови.
— А тарелки? — спросил Сергей, нахмурившись. — Ты что, ополоумела? Половник где? Ложки? Хлеб?
Лена выпрямилась, глядя на них сверху вниз. Её лицо было абсолютно спокойным, маска безразличия приросла намертво.
— Вы же братья, — тихо произнесла она. — Родная кровь. Единое целое. Зачем вам условности? Ешьте так. Как свиньи из корыта. Это ведь по-родственному, правда, Сережа? Ты же хотел, чтобы он чувствовал себя как дома. Вот пусть и чувствует. В хлеву.
— Ты... — Сергей начал багроветь, поднимаясь со стула.
— Сядь, — неожиданно резко сказала Лена. — Ты разбил мой компьютер. Ты притащил в дом грязь. Ты заставил меня обслуживать человека, который уничтожает всё, к чему прикасается. Я поставила еду. Ешьте. Или проваливайте оба.
Виталик вдруг расхохотался. Это был лающий, неприятный смех, обнажающий желтые зубы.
— Ого, Серега! А твоя-то с характером! — он хлопнул брата по спине, едва не опрокинув рюмку. — Смотри, как зенки вылупила! Прям кобра! Мне нравится. Люблю, когда баба брыкается, интереснее укрощать. Давай, садись, братуха. Чего мы, гордые? Ложки дай, Ленка, и вали с глаз.
Сергей медленно опустился обратно на стул, не сводя тяжелого, ненавидящего взгляда с жены.
— Ложки, — процедил он сквозь зубы. — Дай. Сюда. Ложки.
Лена открыла ящик, достала две алюминиевые ложки — старые, походные, которые лежали в дальнем углу для пикников — и швырнула их на стол. Металл звякнул, подпрыгнув на столешнице.
— Приятного аппетита, — сказала она и вышла из кухни, плотно прикрыв за собой дверь, за которой тут же раздалось звяканье стекла и одобрительное улюлюканье Виталика. Она знала: это только начало вечера, и ночь будет долгой. Но внутри неё уже щелкнул затвор, и предохранитель был снят окончательно.
К девяти вечера квартира окончательно перестала напоминать тот уютный, стерильно чистый мирок, который Лена создавала годами. В воздухе стояла плотная, сизая завеса табачного дыма. Виталик, развалившись в кресле, дымил прямо в комнате, демонстративно стряхивая пепел в горшок с дорогим фикусом, который Лена привезла из оранжереи и выхаживала как ребенка. Окно было закрыто, потому что «брату дует», и спертый воздух, смешанный с запахом перегара и дешевых сигарет, вызывал тошноту.
Телевизор орал на полной громкости. Какой-то бесконечный боевик с взрывами и погонями сотрясал стены, но мужчины его почти не смотрели. Они пили. Бутылка водки давно опустела, и Сергей, шатаясь, достал из запасов коньяк, который берегли на юбилей отца. Теперь этот «неприкосновенный запас» лился в грязные стаканы, оставляя липкие круги на полированной поверхности журнального столика.
Лена сидела на кухне, глядя в темное окно. Она не пряталась, просто не хотела видеть, как её дом превращают в свинарник. Но звуки проникали сквозь стены. Пьяный хохот, звон стекла, матерная брань.
— Слышь, Серега! — раздался хриплый голос Виталика, перекрывающий шум телевизора. — А баба-то твоя где? Спряталась? Боится? Правильно. Баба должна знать свое место. Тихо сидеть и не отсвечивать, пока мужики отдыхают.
— Да пусть сидит, — заплетающимся языком ответил Сергей. — Она у меня смирная. Поняла, кто в доме хозяин. Видал, как я ей ноутбук расхерачил? Знай наших!
— Уважаю, брат! — Виталик громко рыгнул. — Вот это по-мужски. А то распустили их. Права им, свободы... Тьфу! Моя вон тоже вякала. «Не пей, работай». А я ей: «Молчи, дура, я творец!». Ну и дала деру. Слабачка. А твоя ничего, терпит. Дрессированная.
Лена встала и прошла в комнату. Ей нужно было забрать телефон, который она по рассеянности оставила на зарядке у телевизора. Картина, открывшаяся ей, была омерзительной. Виталик сидел, закинув ноги в грязных носках прямо на журнальный столик, рядом с закуской. На ковре валялись окурки — он даже не трудился попадать в импровизированную пепельницу из цветочного горшка.
— О, явление Христа народу! — заорал Виталик, увидев её. — Чего приперлась? Коньяк кончился? Или соскучилась по мужской ласке?
Он сально ухмыльнулся, оглядывая её с ног до головы мутным, липким взглядом. Сергей, развалившийся на диване, только хихикнул, поддерживая брата.
— Лена, принеси огурцов, — лениво бросил он. — И пепельницу нормальную дай, а то Виталька весь цветок твой засрал.
— Цветок я выкину, — ровно сказала Лена, отключая телефон от зарядки. — Вместе с горшком.
— Ишь ты, цаца какая! — Виталик вдруг подался вперед, и его лицо исказила злая гримаса. — Выкинет она! Ты смотри, Серега, она тебе еще условия ставить будет. Слышь, ты, королева бензоколонки! А ну-ка метнулась на кухню и организовала закусь! Бегом!
Лена молча развернулась, собираясь уйти. Игнорирование бесило Виталика больше всего. Ему нужна была реакция, нужен был скандал, в котором он мог бы выплеснуть свою желчь. Он вскочил с кресла, пошатнулся, но удержал равновесие, и схватил с полки первое, что попалось под руку.
Это был флакон её любимых духов. Дорогих, французских, которые она подарила сама себе на премию в прошлом месяце. Тяжелое стекло, золотистая жидкость.
— Это че такое? — Виталик повертел флакон в руках. — Воняет как клопомор. Сколько стоит эта хрень? Тысяч пять? Десять? А брат твоего мужа на вокзале ночует, денег на хостел нет!
— Поставь на место, — голос Лены прозвучал холодно, но внутри всё сжалось.
— А то что? — Виталик расхохотался. — Милицию вызовешь? Или мужу пожалуешься? Так муж вот он, со мной пьет. Скажи, Серега, на кой хер ей такие духи, если она дома сидит?
Сергей, с трудом сфокусировав взгляд на флаконе, махнул рукой.
— Да пусть берет. Мне для брата ничего не жалко. Хоть всю квартиру выноси.
Виталик победно улыбнулся. Он открутил крышечку и, глядя Лене прямо в глаза, перевернул флакон над ковром. Дорогая жидкость полилась на ворс, мгновенно пропитывая комнату резким, концентрированным ароматом, от которого сразу запершило в горле.
— Освежим атмосферу! — загоготал он, размахивая пустеющим флаконом. — А то воняет у вас скукой. А теперь — Парижем пахнет! Нравится?
Он вытряхнул последние капли прямо на диван, рядом с Сергеем, а пустой флакон швырнул в угол. Стекло глухо ударилось о плинтус, но не разбилось.
— Ну вот, другое дело! — Виталик плюхнулся обратно в кресло. — Теперь хоть дышать можно. А ты, Ленка, иди. Иди, пока я добрый. А то щас учить тебя буду, как мужа уважать. Ремень у Сереги хороший, кожаный.
Сергей захохотал так, что поперхнулся коньяком. Ему было весело. Ему нравилось это ощущение вседозволенности, которое дарил ему брат. Он чувствовал себя настоящим мужиком, патриархом, чье слово — закон, а чья женщина — просто тень, обязанная подавать и убирать.
— Слышала? — крикнул он сквозь смех. — Вали отсюда! Мы о делах говорим. Не мешай мужскому разговору. И дверь закрой, воняет твоими духами, спасу нет.
Лена смотрела на них — на двух пьяных, опустившихся мужчин, один из которых был её мужем, а второй — его зеркальным отражением из кривого зеркала. Она видела, как Сергей вытирает слезы смеха, как Виталик победно закидывает ногу на ногу. В комнате стоял невыносимый смрад смеси дорогого парфюма и дешевого перегара. Этот запах стал запахом конца.
Она не стала кричать. Не стала поднимать пустой флакон. Не стала вытирать лужу на ковре. Внутри неё наступила абсолютная, мертвая тишина. Та самая точка невозврата, после которой уже не бывает скандалов, потому что скандалить не с кем.
Лена вышла из комнаты и плотно прикрыла дверь. В коридоре она на секунду прислонилась лбом к прохладной стене. Руки не дрожали. Дыхание было ровным. План созрел мгновенно, словно он всегда был где-то на подкорке, ожидая своего часа. Они хотели войны? Они хотели мужских решений? Они их получат. Прямо сейчас.
— Пойдем, покурим, братка, — прохрипел Виталик, с трудом поднимаясь с кресла и опираясь рукой о стену, чтобы не упасть. — А то тут дышать нечем, твоя-то всю атмосферу испортила своим кислым ебалом.
— Пойдем, — согласился Сергей, нетвердой походкой направляясь к балконной двери. — Проветримся. А ты, Ленка, пока мы курим, чтобы на столе порядок навела. И огурцов достань, я сказал! Хватит характер показывать, не в театре.
Они вывалились на балкон, впуская в комнату клуб морозного пара. Сергей, пошатываясь, плотно притянул за собой дверь, чтобы не выстужать «мужскую берлогу». Щелкнул замок. Лена стояла в центре комнаты, глядя на то, как за стеклом загораются два красных огонька сигарет. Братья стояли, прижавшись плечами друг к другу, и что-то активно обсуждали, размахивая руками.
Лена подошла к балконной двери. Спокойно, без резких движений, она опустила ручку блокиратора вниз до упора. Металлический щелчок прозвучал в тишине квартиры как выстрел. Теперь открыть дверь снаружи было невозможно. Она отступила на шаг и посмотрела им в глаза.
Первым заметил неладное Виталик. Он дернул ручку, собираясь вернуться в тепло, но дверь не поддалась. Он дернул сильнее. Сергей, увидев это, нахмурился, что-то крикнул и прижался лицом к стеклу, расплющивая нос. Его губы шевелились, выплевывая проклятия, но звука не было слышно. Была только немая картина бешенства за стеклом аквариума.
— Ты что творишь, сука?! Открой! — донеслось глухое, как из бочки, рычание Сергея, когда он начал колотить кулаком по стеклопакету.
Лена не шелохнулась. Она медленно повернулась к журнальному столику, где стояла початая бутылка дорогого коньяка — гордость Сергея, которую он берег годами, а теперь скармливал свиньям. Она взяла бутылку за горлышко, подошла к балкону так, чтобы они видели каждое её движение, и перевернула её. Янтарная жидкость густой струей полилась на пол, прямо на ворсистый ковер, смешиваясь с пятном от духов.
За стеклом началась истерика. Виталик бился плечом в раму, Сергей орал так, что жилы на шее вздувались, а лицо стало пунцовым от холода и ярости. Им было холодно. Они выскочили в одних рубашках, а на улице стоял февральский мороз. Но Лену это не волновало.
Она поставила пустую бутылку на пол. Теперь настала очередь главного. Того, что Сергей любил больше всего на свете, больше жены и, пожалуй, даже больше брата. Его окно в мир, его священный алтарь — огромный плазменный телевизор диагональю в полстены.
Лена подошла к черному глянцевому экрану. За спиной, за балконным стеклом, удары стали исступленными. Сергей понял, что она собирается сделать. Его глаза расширились от ужаса, он прильнул к стеклу всем телом, умоляюще и угрожающе одновременно разевая рот.
— Нет! Не смей! Ленка, убью! — доносилось приглушенное.
— Это тебе за зеркало, Сережа, — тихо произнесла Лена, хотя он не мог её слышать. — И за ноутбук. И за мою жизнь, которую ты превратил в помойку.
Она уперлась ладонями в верхний край телевизора. Он был тяжелым, устойчивым, на надежной подставке. Лена навалилась всем весом. Телевизор качнулся. Сергей за стеклом завыл, хватаясь за голову. Виталик перестал бить в дверь и замер с отвисшей челюстью.
Лена толкнула сильнее. Громадина потеряла равновесие. Секунда — и огромная черная плита рухнула лицом вниз, прямо на паркет. Звук был страшным. Хруст пластика, звон лопнувшей матрицы и тяжелый гул удара сотрясли пол.
Лена выпрямилась. Она чувствовала странную легкость, будто с плеч свалился мешок с цементом. Она подошла к балкону и одним движением повернула ручку блокиратора вверх. Дверь тут же распахнулась от пинка снаружи.
Сергей влетел в комнату первым, спотыкаясь о порог. От него веяло ледяным холодом и звериной злобой. Он кинулся к поверженному телевизору, упал перед ним на колени, пытаясь поднять, но экран был покрыт паутиной трещин, а корпус изогнут.
— Ты... Ты что наделала?! — он поднял на неё глаза, полные слез. Это были не слезы горя, это были слезы собственника, у которого отняли любимую игрушку. — Ты убила его! Ты понимаешь, сколько он стоил?! Ты больная! Ты психопатка!
Виталик, ввалившийся следом, дрожал от холода, обхватив себя руками.
— Ну ты и мразь, Ленка, — простучал он зубами. — Серега, она ж ненормальная. С ней в одной комнате спать страшно, зарежет.
Сергей медленно встал с колен. Его кулаки сжимались и разжимались. Он шагнул к жене, нависая над ней всей своей массой.
— Убирайся, — прошипел он, брызгая слюной ей в лицо. — Вон отсюда. Чтобы духу твоего здесь не было. Ты мне не жена. Ты враг.
Лена смотрела ему в глаза и не видела там ничего, кроме пустоты. Ни любви, ни уважения, ни даже жалости. Только калькулятор, подсчитывающий убытки.
— Я никуда не пойду, Сергей, — сказала она ледяным тоном, от которого даже пьяный Виталик поежился. — Это моя квартира ровно настолько же, насколько и твоя. Мы в ней прописаны, мы её покупали. Хочешь развода — иди подавай. Хочешь войны — ты её получил.
— Я тебя вышвырну! — заорал Сергей, замахиваясь.
— Попробуй, — Лена не отшатнулась. — Давай, ударь. При брате. Покажи, какой ты герой. Только учти: ноутбук и телевизор — это только начало. Я превращу твою жизнь в такой же ад, в какой ты превратил мою сегодня. Я буду бить посуду каждый день. Я буду выливать твою водку. Я буду вызывать полицию на каждый чих твоего драгоценного брата. Вы хотели жить по-мужски? Без бабских соплей? Отлично. Добро пожаловать в реальность.
Сергей замер с поднятой рукой. Он смотрел на женщину, которая семь лет готовила ему завтраки и гладила рубашки, и не узнавал её. Перед ним стоял чужой, опасный человек, которому нечего терять. Он опустил руку, понимая, что ударить сейчас — значит проиграть окончательно.
— Ты пожалеешь, — выдохнул он. — Ты сдохнешь в этой квартире.
— Мы все сдохнем, Сережа, — усмехнулась Лена, глядя на осколки телевизора, валяющиеся в луже коньяка и дешевых духов. — Но сначала вы узнаете, каково это — когда с вашими чувствами не считаются.
Она развернулась и пошла в спальню.
— Эй! — крикнул ей вслед Виталик, осмелев. — А жрать кто будет готовить?
Лена остановилась в дверях, не оборачиваясь.
— Жрать вы будете то, что найдете в мусорном ведре. Приятного аппетита.
Дверь спальни захлопнулась, и замок щелкнул, отрезая её от хаоса в гостиной. В квартире повисла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая только скрипом стекла под ногами Сергея, который бессмысленно гладил разбитый экран мертвого телевизора. Скандал закончился, но война только началась, и в этой войне пленных брать не собирались…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ