— Да чёрт тебя подери!
Замок снова заело. Ольга с силой дернула ручку на себя, потом толкнула плечом тяжелую железную дверь, обитую дерматином, который местами уже лопнул, обнажая желтый поролон. Дверь поддалась с неохотным скрипом, впуская её в квартиру. В нос сразу ударил спертый, тяжелый запах: смесь дешевого табака, несвежего белья и жареного лука, въевшегося в обои еще десять лет назад.
Ольга прислонилась спиной к двери, пытаясь отдышаться. Ноги гудели так, словно вместо вен там натянули раскаленные струны. Двенадцать часов на ногах за кассой в супермаркете. Двенадцать часов бесконечного потока чужих лиц, пиканья сканера и монотонных вопросов: «Пакет нужен? Товары по акции желаете?».
Она скинула ботинки, не нагибаясь, наступая пяткой на задник. Прошла в комнату, волоча за собой тяжелый пакет с продуктами. Ручки пакета врезались в ладонь, оставляя багровые полосы, но эта боль была привычной, почти родной.
В комнате, в полумраке, разгоняемом лишь мерцанием телевизора, на диване возвышалась гора. Горой был Михаил. Он лежал в одних трусах и растянутой майке, закинув ноги на подлокотник. На журнальном столике перед ним выстроилась батарея пустых пивных банок и тарелка с крошками от сухариков.
— О, явилась, — лениво бросил он, не отрывая взгляда от экрана, где шел очередной боевик. — Чего так долго? Я уж думал, тебя волки съели. Жрать охота, сил нет. Чего купила? Пельмени взяла?
Ольга молча прошла мимо него на кухню. Поставила пакет на стол. Внутри звякнула банка дешевого горошка. Она чувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает закипать темная, горячая волна.
Михаил, не дождавшись ответа, шаркая тапками, появился в дверном проеме кухни. Он почесал давно не бритую щеку и зевнул, широко открывая рот.
— Оль, слышь, — начал он тем самым тоном, который она ненавидела больше всего на свете — просительно-наглым. — У меня тут сигареты кончились. И горло пересохло. Дай пятихатку, я до ларька сбегаю. Ну, или хотя бы сотку на «Приму» и пивко самое дешевое. А то футбол скоро, мужики звонили, обсуждать будем, а я пустой.
Ольга замерла. Она медленно повернулась к мужу. Её лицо, серое от усталости, вдруг пошло красными пятнами. Рука сама потянулась к сумке, висевшей на спинке стула. Она рывком расстегнула молнию, выхватила старый, потрепанный кошелек и с размаху швырнула его в Михаила.
Кошелек ударил его в грудь и шлепнулся на пол, раскрывшись. Он был пуст. Абсолютно пуст.
— Дать тебе тысячу на пиво?! Что?! Ты здоровый лось, сорок лет мужику, а клянчишь у жены мелочь как школьник! Я тебе не мамочка и не банкомат! Мне стыдно перед кассиршами в магазине, что я плачу, а ты стоишь рядом с пустыми карманами! Иди грузчиком, иди дворником, но принеси в дом хоть копейку! Ты мужик или содержанка?!
— Ты чего истеришь-то? — Михаил поднял кошелек с пола и брезгливо кинул его на стол. — Подумаешь, спросил. Нет так нет. Чего орать на весь дом? Соседи услышат.
— Пусть слышат! — голос Ольги дрожал, переходя на визг. — Пусть знают, с кем я живу! Ты когда последний раз деньги в дом приносил? Полгода назад? Две тысячи с шабашки, которые тут же и пропил с дружками в гараже? Я сегодня стояла на кассе, Миша, и у меня не хватило тридцати рублей на хлеб. Тридцати рублей! Мне пришлось выкладывать булку перед очередью, а сзади стояла какая-то фифа и цокала языком! Ты понимаешь, как мне было стыдно?
— Ну, бывает, — буркнул он, отводя глаза. — Заняла бы у девок.
— У каких девок, Миша? У меня долгов — полная тетрадка! — она схватила пакет с продуктами и начала выкладывать содержимое на стол. — Картошка. Самая мелкая, потому что дешевая. Макароны «Красная цена», которые развариваются в клейстер за минуту. Чай в пакетиках, который даже водой не красится. Вот что мы едим! Вернее, я ем. А ты жрешь! Ты целыми днями лежишь на диване, протираешь штаны и жрешь то, что я тащу на своем горбу!
— Я в поиске, — огрызнулся Михаил, втягивая живот, который предательски нависал над резинкой трусов. — Работа должна быть достойной. Я не собираюсь горбатиться за копейки, как ты. Я специалист.
— Специалист по лежанию?! — Ольга расхохоталась, и этот смех был страшнее её крика. — Ты полгода не открывал сайты с вакансиями! Я смотрела историю браузера! Там только порнуха и «танчики»! Ты паразит, Миша. Обычный паразит.
Она схватила пачку макарон и кастрюлю. Набрала воды, с грохотом поставила на плиту.
— Всё. Хватит. Этот цирк закончился, — сказала она ледяным тоном, отвернувшись к плите. — Видишь этот пакет? Это еда. Моя еда. Я её купила. Я её заработала.
— И че? — Михаил напрягся. — Ты меня голодом морить собралась?
— Именно, — она повернулась к нему, и в её глазах он увидел что-то новое. Не привычную обиду, не жалость, а холодную, расчетливую решимость. — С этой минуты холодильник работает по принципу «кто положил, тот и взял». Ты не положил ничего. Значит, твоя полка пустая.
— Ты не имеешь права, — прошипел он, делая шаг вперед. — Мы в браке. Бюджет общий. Обязанности общие.
— Бюджет общий, когда в него вкладываются двое. А когда один пашет, а второй пьет пиво — это не брак, это рабство. Я устала быть рабом, Миша. Я отменяю крепостное право.
— Да пошла ты, — он махнул рукой. — Перебесишься. Сваришь, никуда не денешься. Я мужик, мне мясо нужно.
Михаил развернулся и ушел в комнату. Через минуту оттуда снова донеслись звуки стрельбы и взрывов из телевизора. Он был уверен, что это просто очередной бабский бунт, который погаснет через час, когда она остынет. Он привык, что Ольга всегда прощала, всегда жалела, всегда ставила перед ним тарелку горячего супа, даже если они ссорились.
Ольга стояла у плиты и смотрела, как закипает вода. Пузырьки поднимались со дна, лопались, превращаясь в пар. Она достала из пакета одну единственную сосиску — самую дешевую, бумажную на вкус. Бросила её в воду к макаронам. Ровно одну.
Когда ужин был готов, она села за маленький кухонный стол, подвинула к себе тарелку и начала есть. Медленно, тщательно пережевывая.
Михаил заглянул на кухню через двадцать минут, потирая руки.
— Ну че, Олюсь, вкусно пахнет. Давай накладывай, война войной, а обед по расписанию.
Ольга подняла на него глаза. В тарелке было пусто. Она доела последний кусок макаронины, вытерла губы салфеткой и встала.
— Посуду помоешь, — сказала она спокойно. — Хотя нет, не мой. Ты же не ел.
Она прошла мимо остолбеневшего мужа, зашла в спальню и, впервые за десять лет их совместной жизни, закрыла дверь на щеколду изнутри. На кухне остался только запах дешевых сосисок и пустая кастрюля, блестящая вымытым дном. Михаил заглянул в неё, не веря своим глазам. Там не было ни капли. Ни крошки.
В животе у него предательски заурчало. Он открыл хлебницу — пусто. Открыл холодильник — на полке стояла банка с водой и одинокая луковица. Всё остальное — крупы, сахар, чай — исчезло.
Он вернулся к двери спальни и дернул ручку. Заперто.
— Эй! — крикнул он, ударив кулаком в дверь. — Ты че, серьезно? А жрать мне что?
— Попробуй погрызть пульт от телевизора, — глухо донеслось из-за двери. — Говорят, в пластике много калорий. Или гордость свою пожуй. Если найдешь.
Михаил сполз по стене на пол. Злость сменилась растерянностью. Она никогда так не делала. Никогда. Это было нарушение всех неписаных правил их унылой, но стабильной жизни. Он посмотрел на свои руки — крупные, сбитые, но уже давно отвыкшие от работы. В кармане треников лежала смятая десятка. На эти деньги нельзя было купить даже коробок спичек.
На следующий день голод выгнал Михаила из комнаты раньше обычного. Желудок сводило так, будто внутри поселился еж и теперь медленно проворачивался, цепляясь иголками за пустые стенки кишок. Он надеялся, что утренняя вспышка Ольги была просто бабской истерикой, гормональным сбоем, который к вечеру рассосется сам собой, как это бывало сотни раз до этого. Обычно после таких скандалов она, чувствуя вину за резкие слова, готовила что-нибудь вкусное — борщ с чесночными пампушками или мясо по-французски.
Михаил потянул носом воздух. Пахло жареным луком и дешевым мясным фаршем. Этот запах, раньше казавшийся обыденным, сейчас вызывал обильное слюноотделение. «Ну вот, остыла», — самодовольно подумал он, шлепая босыми пятками по линолеуму в сторону кухни. Он уже придумал речь: снисходительно потреплет её по плечу, скажет, что «кто старое помянет — тому глаз вон», и, так и быть, простит ей вчерашнюю выходку с пустым кошельком.
Ольга стояла у плиты спиной к нему. Она была всё в той же домашней одежде, но что-то в её осанке изменилось. Плечи были напряжены, спина прямая, как натянутая струна. На сковороде шкварчала одна-единственная котлета. Рядом, в маленькой кастрюльке, булькала горстка риса.
— Ммм, хозяюшка, — Михаил попытался придать голосу привычную вальяжность и потянулся к шкафчику за тарелкой. — А я уж думал, ты меня голодом решила уморить. Давай, накладывай, а то кишка кишке кукиш кажет.
— Положи тарелку на место, — голос Ольги прозвучал тихо, но так холодно, что Михаил невольно замер с фаянсовым кругляшом в руке.
Он обернулся. Ольга ловким движением перекинула котлету со сковороды прямо в свою тарелку, высыпала туда же весь рис и, не глядя на мужа, села за стол.
— В смысле? — Михаил глупо моргнул. — А мне? Там же фарш оставался, я видел в морозилке.
— Фарш стоит двести рублей за полкило, — Ольга отрезала кусочек котлеты, наколола его на вилку и отправила в рот. Она жевала медленно, глядя прямо в переносицу мужу. — Ты двести рублей в морозилку не клал. Ты вообще ничего туда не клал, кроме бутылки водки полгода назад.
— Оль, ты перегибаешь, — Михаил почувствовал, как к горлу подкатывает горячий ком обиды пополам с яростью. — Я твой муж, а не сосед. У нас семья. В семье еду не делят. Ты что, кусок хлеба мне пожалеешь?
— Хлеб нынче тоже денег стоит. Батон — сорок рублей. У тебя есть сорок рублей? — она кивнула на хлебницу. — Нет? Значит, хлеба у тебя нет.
Михаил с грохотом поставил тарелку обратно в сушилку. Звон посуды показался оглушительным в тишине маленькой кухни.
— Ты мелочная! — выплюнул он. — Ты считаешь копейки, как бабка на базаре! Это низко, Оля! Мужик сейчас в трудном положении, а ты его добиваешь? Где твоя поддержка? Где женская мудрость? Ты должна быть тылом, а ты мне в спину стреляешь из-за котлеты!
— Мой тыл голый, Миша, — спокойно ответила она, продолжая есть. — И он мерзнет. Я десять лет была мудрой. Я десять лет верила в твои прожекты, в твои «перспективные темы», в твои бесконечные собеседования, на которые ты даже не ходил. Я устала быть мудрой. Теперь я буду сытой. А ты — как хочешь.
Михаил шагнул к столу, сжимая кулаки. Ему хотелось перевернуть этот стол, смахнуть её тарелку на пол, растоптать эту жалкую котлету, чтобы она не досталась никому. Но взгляд Ольги остановил его. В её глазах не было страха. Там была пустота. Равнодушие человека, который смотрит на надоевшее насекомое.
— Только попробуй, — тихо сказала она, перехватив его взгляд. — Только тронь тарелку. Я вызову полицию и скажу, что ты меня бил. И поверь, я напишу заявление. Я больше не буду тебя прикрывать.
Михаил отшатнулся. Он никогда не слышал от неё таких угроз. Раньше она только плакала или молчала.
— Да подавись ты, — прошипел он. — Жри. Чтоб у тебя поперек горла встало.
Он метнулся к холодильнику, надеясь найти хоть что-то: старый майонез, кетчуп, завалявшийся кусок сыра. Он рывком распахнул дверцу.
Пусто.
Полки сияли девственной чистотой. Только одинокая банка с водой и пачка соды в углу.
— Где всё? — он повернулся к ней, тяжело дыша. — Где яйца? Где масло? Где молоко?
— У меня в комнате, — невозмутимо ответила Ольга, доедая рис. — Под замком. Ключ у меня на шее. Я врезала замок в дверь спальни сегодня утром, пока ты дрых до обеда. Теперь это мой склад. Холодильник потребляет электричество, за которое плачу я. Поэтому он работает для меня. Хочешь хранить свои продукты — купи свой холодильник. Или плати за аренду полки.
Михаил смотрел на неё, открыв рот. Это было уже не просто «воспитание». Это была война на уничтожение. Она лишала его базовых вещей, превращая его жизнь в выживание.
— Ты и туалетную бумагу спрятала? — вдруг догадался он, вспомнив, что рулон в туалете утром заканчивался.
— Угадал, — Ольга встала, взяла пустую тарелку и подошла к раковине. — И шампунь. И стиральный порошок. И мыло. Хочешь мыться — покупай своё. Хочешь подтираться — газеты «Из рук в руки» в почтовом ящике бесплатные. Заодно работу поищешь, там много вакансий для разнорабочих.
Она начала мыть тарелку, тщательно намыливая губку, которую потом ополоснула, отжала и… положила в карман своего халата.
— Ты даже губку забираешь? — Михаил почувствовал, как краска стыда заливает лицо. Ему было сорок лет, и жена прятала от него губку для посуды.
— Губка стоит тридцать рублей, — напомнила она. — Ты не заработал на губку.
Она вытерла руки полотенцем, которое тут же сняла с крючка и перекинула через плечо.
— Всё, кухня закрывается. Свет гаси, когда уйдешь. Лампочки тоже денег стоят.
Ольга вышла, оставив его одного посреди кухни, пропитанной запахом еды, которой он не получил. Михаил стоял, глядя на закрытую дверь. Голод скручивал внутренности, но теперь к нему примешивалась злость — липкая, черная, ядовитая.
Он почувствовал себя униженным. Растоптанным. Она обращалась с ним не как с мужем, а как с нашкодившим котом, которого тычут носом в лужу. Но он не кот. Он мужик. И он ей это докажет.
Михаил подошел к столу. На клеенке осталось несколько крошек риса. Он смахнул их в ладонь и отправил в рот. Вкус был пресным, никаким. Взгляд упал на солонку. Единственное, что она оставила. Он лизнул палец, макнул в соль и облизал. Соленая горечь обожгла язык.
— Ну ладно, Оля, — прошептал он в пустоту кухни. — Ладно. Хочешь по-плохому? Будет по-плохому. Посмотрим, как ты запоешь, когда вернешься завтра.
Он вышел в коридор, пнул её ботинки, разбрасывая их в разные стороны, и направился в свою комнату. План мелкой, гадкой мести уже созревал в его воспаленном от голода мозгу. Если она считает каждую копейку, он заставит её заплатить. За каждый кусок, который она съела у него на глазах.
К обеду следующего дня голод перестал быть просто неприятным ощущением в желудке и превратился в зверя, грызущего позвоночник изнутри. Михаил слонялся по квартире, как загнанный в клетку медведь-шатун. Он перерыл все кухонные шкафы, заглянул даже в старые банки из-под чая, надеясь найти хоть завалявшуюся сушку или карамельку, но Ольга провела зачистку с профессиональной тщательностью. Пусто. Везде было стерильно и пусто, как в операционной.
Взгляд его то и дело возвращался к двери спальни. Хлипкая межкомнатная дверь с дешевой фанерной филенкой теперь была заперта на врезной замок, который Ольга, видимо, установила сама или попросила кого-то из «рукастых» коллег, пока он спал. Это унижало больше всего. От него запирались в собственном доме, как от вора-рецидивиста.
— Ну сука, — прохрипел Михаил, пнув косяк. — Ну погоди. Ты думаешь, я тут сдохну, пока ты там на кассе своей пикаешь?
Злость придала сил. Он сходил в кладовку, погремел ящиком с инструментами, которые не доставал годами, и выудил оттуда широкую стамеску. Вернувшись к двери спальни, он даже не колебался. Вставил лезвие между косяком и язычком замка, налег всем весом. Дерево жалобно хрустнуло, щепка отлетела в сторону, и дверь с противным скрежетом подалась.
Внутри пахло Ольгиными духами и стиральным порошком. Прямо у входа стояли пакеты. Михаил рванул к ним, разрывая полиэтилен. Вот оно! Банки с тушенкой, пачки печенья, пакеты с гречкой, пряники, даже палка копченой колбасы, которую она, видимо, припрятала на праздник.
Он ел прямо здесь, сидя на полу, не утруждая себя поиском ножа. Колбасу откусывал огромными кусками, сдирая шкурку зубами. Вскрыл банку сгущенки ключом от квартиры, пробив дырку в крышке, и высасывал сладкую, тягучую массу, пачкая подбородок и футболку. Крошки от печенья сыпались на ковер, на идеально заправленное покрывало кровати. Он специально, с мстительным наслаждением, вытер жирные руки об её наволочку. Пусть знает. Пусть видит. Это его дом, и здесь всё принадлежит ему по праву сильного.
Когда Ольга вернулась вечером, в квартире стояла зловещая тишина. Телевизор не работал. Михаил лежал на диване в гостиной, сыто икая, руки были скрещены на животе, который заметно округлился.
Ольга зашла в комнату, даже не разувшись. Она сразу увидела распахнутую настежь дверь спальни с вывороченным замком. Увидела растерзанные пакеты на полу, пустую консервную банку, валяющуюся прямо на её подушке, и жирные пятна на покрывале.
Она медленно опустила сумку на пол. Лицо её стало белым, как мел, губы сжались в тонкую линию. Она вернулась в гостиную и встала перед мужем.
— Ты взломал дверь, — сказала она тихо. Это был не вопрос. Это была констатация факта смерти остатков их брака.
— А нечего от мужа нычки делать! — рявкнул Михаил, садясь. Теперь, когда желудок был полон, он чувствовал себя уверенно. Страх ушел, осталась только наглая бравада. — Ты меня за кого держишь? За собаку дворовую? Я глава семьи! Всё, что в этом доме — моё! И еда, и деньги, и ты!
— Ты не глава семьи, — Ольга говорила страшно спокойно, глядя сквозь него. — Ты крыса. Обычная амбарная крыса, которая прогрызает дыры и гадит там, где ест. Ты сожрал продукты на неделю. Ты испортил постельное белье. Ты сломал дверь.
— И еще сломаю, если будешь бычить! — он вскочил, нависая над ней. — Ты меня довела! Я мужик, мне мясо нужно! А ты меня на диету посадила? Сама виновата! Нечего было провоцировать. Хозяйка хренова. У нормальной бабы мужик всегда накормлен и обстиран, а ты… Тьфу!
Он смачно плюнул ей под ноги, на ковер.
— Ты думаешь, это конец? — он ткнул пальцем ей в лицо. — Завтра ты пойдешь и купишь еще. И будешь покупать, пока я не найду работу. А искать я её буду долго, понятно? Очень долго. Потому что я себя уважаю.
Ольга молча смотрела на плевок на ковре. Внутри у неё что-то оборвалось. Последняя ниточка жалости, привычки, страха одиночества — всё это сгорело в одну секунду, оставив после себя выжженную пустыню ненависти.
Она развернулась и пошла к телевизору.
— Э, ты куда? — насторожился Михаил.
Ольга зашла за тумбу, нащупала вилку от плазменной панели и с силой дернула шнур. Потом подошла к роутеру, мигающему веселыми зелеными огоньками в углу, и выдернула из него все провода. Сетевой кабель, питание — всё полетело на пол.
— Ты че творишь, дура?! — заорал Михаил, бросаясь к ней. — А ну включи! Там сериал! Там интернет! Я за него платил… то есть, мы платили!
— Ты за него не платил ни копейки уже год, — Ольга смотала провода в тугой узел и сунула их в карман куртки. — Интернета больше нет. Телевизора больше нет. Электричество в этой квартире теперь только для освещения.
— Отдай шнур! — он схватил её за руку, больно сжав запястье. — Отдай, сука, по-хорошему!
Ольга не вырывалась. Она посмотрела ему в глаза тяжелым, немигающим взглядом, от которого ему стало не по себе. В этом взгляде не было ни капли жертвы. Там была сталь.
— Тронь меня еще раз, — прошептала она, приблизив свое лицо к его лицу так близко, что он почувствовал запах ментоловой жвачки, которой она глушила голод. — Просто тронь. Я возьму ту самую стамеску, которой ты ломал дверь, и поверь мне, Миша, я не промахнусь. Я буду защищать свою жизнь. А ты для меня теперь — угроза жизни.
Михаил отпустил руку. Он увидел в её глазах то, чего боятся даже самые отмороженные гопники — полное отсутствие тормозов. Она была на грани.
— Ты больная, — пробормотал он, отступая на шаг. — Психопатка. Из-за каких-то проводов…
— Это не провода, Миша. Это твоя пуповина. И я её перерезала.
Она пошла в прихожую, оделась, забрала с собой провода, пульт от телевизора и даже батарейки из настенных часов.
— Я иду к соседке ночевать, — бросила она от двери. — Потому что находиться с тобой в одном помещении опасно для здоровья. А ты сиди в темноте. Жри свою ворованную тушенку в темноте. И думай. Думай крепко. Потому что завтра я начну выкидывать вещи.
— Какие вещи? — крикнул он, но дверь уже захлопнулась.
Михаил остался один в темнеющей квартире. Он подбежал к окну — на улице уже зажигались фонари. В квартире сгущался мрак. Он щелкнул выключателем — света не было. Она выкрутила пробки на щитке в подъезде и, скорее всего, забрала их с собой или спрятала.
Он остался в полной темноте, с полным животом, но абсолютно пустой жизнью. Тишина давила на уши. Без бубнежа телевизора, без ленты новостей в телефоне, который уже разрядился до пятнадцати процентов, он остался наедине со своими мыслями. И мысли эти были страшными. Он понимал, что перешел черту, взломав дверь. Но признать это означало проиграть.
— Ну и пошла ты, — прошептал он в темноту, садясь на пол. — Ничего. Я тебе устрою. Я тебе такую жизнь устрою, сама сбежишь. Квартира-то общая. Хрен ты меня выселишь.
Он сидел в темноте, слушая, как капает вода из крана на кухне, и чувствовал, как ненависть к женщине, которая кормила его десять лет, заполняет всё его существо, вытесняя остатки человечности. Завтра будет битва. Последняя битва за эту проклятую территорию.
Утро началось не с кофе, а с головной боли и давящей тишины. Михаил проснулся на диване в гостиной, скомкав под собой несвежую простыню. В квартире было зябко — батареи едва грели, а сквозняк из старых окон гулял по полу, кусая за босые ноги. Он потянулся к тумбочке за телефоном, но экран оставался черным. Разрядился в ноль. Зарядка исчезла вместе с Ольгой вчера вечером.
Первая мысль была привычной — покурить. Он пошарил рукой по полу, нащупал пачку «Петр I», потряс её. Пусто. Он смял картон в кулаке и с ненавистью отшвырнул в угол. Организм требовал никотина, желудок снова начинал ныть, напоминая, что вчерашний пир с тушенкой был последним.
В замке входной двери заскрежетал ключ. Михаил сел, свесив ноги с дивана. Внутри всё сжалось в пружину. Он был готов к скандалу, к крикам, к тому, что она сейчас начнет его пилить. Он даже заготовил речь про то, что она нарушает его конституционные права.
Ольга вошла в квартиру молча. В руках у неё был не пакет с продуктами, а рулон больших черных мешков для строительного мусора. Она была в той же одежде, что и вчера, лицо осунулось, под глазами залегли темные тени, но взгляд был абсолютно сухим и стеклянным.
— Явилась, — хрипло каркнул Михаил, пытаясь придать голосу угрозу. — Ну что, нагулялась? Жрать давай. И зарядку верни, сука. Я важный звонок жду.
Ольга прошла мимо него, будто он был пустым местом, тумбочкой или вешалкой. Она рывком оторвала от рулона мешок, встряхнула его, наполняя воздухом, и подошла к журнальному столику.
— Ты оглохла? — Михаил встал, перегораживая ей путь. — Я с тобой разговариваю! Ты жена мне или кто?
— Отошел, — тихо сказала она.
Ольга сгребла со стола пепельницу, полную окурков, пустые банки, старые газеты и грязные носки, которые Михаил имел привычку оставлять там же, где ел. Всё это полетело в черный зев мешка.
— Э! Ты че творишь?! — взревел он, хватая её за руку. — Это мои вещи! Там зажигалка была рабочая!
Ольга вырвала руку с такой силой, что он пошатнулся. Она посмотрела на него с отвращением, от которого ему стало холодно даже в теплой кофте.
— Вещи? — переспросила она. — Это мусор, Миша. И ты — часть этого мусора. Я начинаю генеральную уборку. Тотальную.
Она двинулась к шкафу в прихожей, где висела его зимняя куртка и стояли старые ботинки. Михаил понял: она не шутит. Это была не истерика, это была зачистка.
— Не смей! — он кинулся к ней, пытаясь вырвать мешок. — Ты не имеешь права! Это моё! Я тут прописан!
— Прописан? Живи, — она оттолкнула его локтем в грудь. — Живи в голых стенах. Стены общие. А вот куртка — куплена на мои деньги. Ботинки — на мои. Трусы, которые на твоей заднице, — на мои! Снимай!
— Чего?! — Михаил опешил.
— Снимай, говорю! — заорала она так, что на шее вздулись вены. — Ты же гордый мужик! Ты же не нахлебник! Так верни мне всё, что я на тебя потратила! Или плати!
Ольга рванула молнию на его старом пуховике, висевшем на вешалке, сорвала его с крючка и запихнула в мешок. Следом полетели его шапка и шарф.
— Ты больная! — Михаил схватил её за плечи и с силой встряхнул. — Прекрати этот цирк! Деньги давай! Ты мне жизнь сломала, теперь еще и раздеваешь? Дать тебе тысячу на пиво, говоришь? Да ты мне миллион должна за потраченные годы!
Ольга вдруг обмякла в его руках, а потом резко, по-кошачьи извернулась и ударила его коленом в бедро. Не сильно, но достаточно, чтобы он отпустил её и зашипел от боли.
— Я тебе ничего не должна, — прошептала она, тяжело дыша. — Я тебя кормила, поила, обстирывала. Я терпела твой перегар, твое нытье, твою лень. Всё, Миша. Кредит закрыт. Банк лопнул.
Она схватила мешок, в котором уже лежала половина его гардероба, и потащила к входной двери.
— Стой! — Михаил кинулся за ней, но споткнулся о разбросанную обувь.
Ольга распахнула дверь на лестничную площадку и с размаху вышвырнула черный мешок прямо на грязный бетонный пол. Мешок глухо ударился о стену мусоропровода, из него вывалился рукав куртки.
— Забирай! — крикнула она. — Иди продавай, меняй на водку, делай что хочешь! В этой квартире твоих вещей больше нет!
— Ах ты тварь... — Михаил, хромая, выскочил на площадку, схватил мешок и поволок его обратно. Но Ольга стояла в дверях, уперевшись руками в косяки.
— Только попробуй занести это обратно, — сказала она ледяным тоном. — Я вызову участкового. Я скажу, что ты украл у меня деньги и угрожал убийством. И поверь, мне поверят. У тебя рожа алкоголика, а я — приличная женщина, которая пашет с утра до ночи.
Михаил замер с мешком в руках. Он знал, что она права. В глазах соседей он давно был «тем самым мужиком, который не работает», а Ольга — святой мученицей.
— Ты не сделаешь этого, — неуверенно сказал он. — Мы же родные люди...
— Родные люди не воруют еду у голодной жены, — отрезала она. — Ты мне никто. Сосед по коммуналке. И с этого момента у нас режим коммуналки.
Она шагнула назад и захлопнула дверь перед его носом. Щелкнул замок. Потом второй. Потом звякнула цепочка.
Михаил остался стоять на холодной лестничной площадке в одних трениках и футболке, прижимая к себе мешок с барахлом. Из-за соседской двери выглянула баба Нюра, сморщила нос и, ничего не сказав, скрылась обратно.
Он забарабанил в дверь кулаками.
— Оля! Открой! Мне холодно! Я босиком!
Дверь приоткрылась ровно на ширину цепочки. В щель вылетели его стоптанные тапки.
— Обувайся, — голос Ольги звучал глухо, как из подземелья. — И не смей стучать. Ключи у тебя есть. Зайдешь тихо. Сядешь в своей комнате и не высунешь носа. Кухня — моя территория. Ванная — по расписанию. Увидишь мою еду — руки переломаю. Увидишь мои вещи — выкину в окно.
Дверь снова захлопнулась.
Михаил дрожащими руками натянул тапки. Он чувствовал, как внутри него что-то окончательно ломается. Не было больше ни злости, ни бравады, только липкий, животный страх и понимание того, что халява закончилась навсегда.
Он открыл дверь своим ключом и вошел в квартиру. Там было темно и тихо. Ольга забаррикадировалась в спальне, пододвинув к двери тяжелый комод — слышно было, как ножки скребли по полу.
Михаил прошел в гостиную. На диване больше не было подушки — она забрала её. Пледа тоже не было. Голый, продавленный диван, пустой стол и выключенный холодильник на кухне, который теперь стоял открытым, демонстрируя стерильную пустоту.
Он сел на диван, обхватил голову руками и завыл. Тихо, беззвучно, раскачиваясь из стороны в сторону. Это был конец. Они остались вдвоем в этой бетонной коробке, два врага, два чужих человека, связанных ипотекой, ненавистью и общей жилплощадью. Война не закончилась. Она только перешла в фазу затяжной, холодной осады, где пленных не берут, а раненых добивают молчанием.
В квартире повисла тяжелая, мертвая тишина, в которой слышно было только, как урчит пустой живот здорового сорокалетнего мужика, вдруг осознавшего, что он — никто…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ