Запах в квартире бабушки Гали был сладковатый, душный, от него першило в горле, но открыть окно никто не решался.
Маша сидела в углу на жестком пуфе, подтянув колени к груди, и чувствовала себя невидимкой. Взрослые часто думают, что если дети молчат, то они ничего не слышат и не понимают.
— Мы собрались здесь, — голос отца звучал торжественно, с той особенной ноткой, которую он включал, когда хотел казаться значительным, — чтобы решить, как жить дальше.
Маша смотрела на отца.
Андрей, так она его называла про себя в последние дни, сидел в центре комнаты, развалившись на диване, как падишах. Рядом с ним, поджав губы, восседала бабушка Галина Петровна. Она то и дело разглаживала складки на юбке и бросала быстрые, колючие взгляды в сторону окна. Туда, где на приставном стуле, неестественно выпрямив спину, сидела мама Вера.
Маша перевела взгляд на нее.
Мама казалась очень маленькой в этом огромном, только что отремонтированном зале. Она крепко держала сумку на коленях обеими и молчала.
Вокруг сидели зрители.
Дедушка с бабушкой – мамины родители, приехали из пригорода, перепуганные насмерть звонком зятя. Дед смотрел в пол, изучая узор нового ламината, бабушка теребила платок. Была ещё папина тётка и соседка, тетя Галя, которую позвали, видимо, для массовки, чтобы было кому кивать в нужных местах.
— Вера разрушила нашу семью, — продолжал отец, обводя взглядом присутствующих. Он говорил так, будто читал приговор с трибуны. — Она унижала меня годами, скрывала доходы и самое страшное, она забросила дочь.
Маша дернулась, но промолчала, внутри у неё все сжалось, она знала этот тон отца, слышала его тысячи раз.
Память услужливо подбросила картинку недельной давности. Тот вечер начинался так хорошо.
Маша получила пятерку за итоговую контрольную по русскому, которой пугали всю четверть. Мама пришла с работы уставшая, с пакетами, но улыбалась. Дома пахло уютом и супом, пришла тётя Лена (крёстная), принесла торт. Они пили чай, смеялись, Маша ковыряла ложечкой сладкий, слоистый Наполеон и думала, что жизнь классная штука.
А потом пришел папа.
Ровно в восемь, как по расписанию.
Маша зажмурилась, сидя на пуфе в бабушкиной квартире, но голос отца из того вечера звучал в ушах отчетливее, чем его нынешняя речь про семейные ценности.
Тогда он даже не поздоровался. Бросил: «О, гости, а ужин где? Или мы тортами питаемся?»
Маша помнила, как мама метнулась к плите, суетилась, накладывая ему мясо по-французски. Она же специально отпросилась с работы пораньше, чтобы успеть запечь это мясо. Маша видела, как мама старалась и выбирала кусок получше.
А потом был звук вилки, ударившейся о тарелку. Звон, от которого захотелось втянуть голову в плечи.
«Резина, — сказал тогда отец. — На вкус, как подошва».
Маша помнила, как повисла тишина. Тетя Лена застыла с чашкой у рта, не зная, куда деть глаза. А Маша... смотрела в свою тарелку и чувствовала, как горят уши, ей было стыдно за отца и за маму, которая начала оправдываться: «Андрей, я в духовке держала ровно сорок минут...».
«Да хоть час! — орал он. — У моей жены руки не из того места растут! Я уже смирился, ем что дают. Как в столовке, и сервировка такая же – колхоз».
Он смеялся, ему было весело. Наслаждался тем, как мама сжимается, как дрожат её руки. Он любил растоптать, унизить при свидетелях, чтобы почувствовать себя большим и важным.
— Я долго терпел ради ребенка, — вещал сейчас отец, возвращая Машу в реальность бабушкиной квартиры. — Но всему есть предел.
Маша посмотрела на новые натяжные потолки. Глянцевые, белые, в них отражалась люстра с хрустальными висюльками. «Интересно, — подумала она, — сколько стоит такой потолок?».
Она перевела взгляд на маминого отца, своего деда. Тот сидел, сгорбившись, Маша знала почему. Дедушка тоже любил так шутить над бабушкой. «Криворукая», «бестолковая» – эти слова были нормой в их доме. Мама выросла в этом, впитала это с молоком. Она думала, что любовь – это когда ты терпишь и стараешься угодить, а тебя пинают.
Но в тот вечер, что-то в ней сломалось.
Маша помнила тот момент, когда мама подошла к столу. Не заплакала, как обычно, а просто взяла тарелку отца.
«Пойдем, Маш, — сказала она тогда. — Пойдем на кухню, доедим там. Лен, бери чай».
И вывалила мясо в мусорное ведро, прямо на глазах у отца.
«Раз несъедобно, не ешь».
Лицо отца в ту секунду стоило того, он хватал воздух ртом, как рыба.
Всю неделю после этого дома было невыносимо. Отец ходил надутый, играл в молчанку, изображая оскорбленную добродетель. А в пятницу решил ударить по больному – по деньгам.
— ...Вера абсолютно не умеет вести бюджет, — продолжал распинаться отец на семейном совете. Он встал и начал прохаживаться по комнате, заложив руки за спину. — Она тратит огромные суммы неизвестно на что. Я потребовал отчетности, хотел контролировать расходы семьи, потому что я — кормилец, а она устроила истерику.
Маша едва не фыркнула, тоже мне кормилец.
Вспомнила тот разговор про деньги. Она не спала и всё слышала через тонкую стену своей комнаты.
«Ты тратишь слишком много! — кричал отец. — С сегодняшнего дня все чеки — мне на стол! Я буду контролировать бюджет, а то распустилась».
Маша тогда лежала в темноте и кусала губы. Она знала, что мама зарабатывает больше. Мама логопед в частной клинике, у неё куча учеников, она работает по вечерам и выходным. А папа... он менеджер с гибким графиком, который чаще всего означает лежание на диване с телефоном.
Но мама почему-то всегда отдавала ему все права. У них был общий счёт, к которому была привязана мамина карта.
— Я подаю на развод и определение места жительства ребенка со мной, — голос отца стал жестким. — Я не могу доверить воспитание дочери женщине с нестабильной психикой.
Мамины родители вздрогнули, она подняла голову.
— Я заберу Машу, — отец посмотрел прямо на Веру. — Суд оставит её со мной, ты же вечно на работе, мать-кукушка. А я отец, у меня график свободный. Я докажу, что ты неадекватна, у тебя же были срывы? К психологу ходила? Вот, справку достану, и дочь ты больше не увидишь.
Это была его козырная карта. Он знал, чего мама боится больше всего. Он бил наотмашь.
Маша почувствовала, как по спине пробежал холодок, он ведь не шутит, всю неделю обрабатывал её. Подходил, когда мамы не было, подмигивал: «Машка, вот разведемся, заживем! Куплю тебе новый айфон, на море поедем. А мать пусть пашет, она всё равно тебя не понимает».
Он пытался её купить, как покупал себе новую жизнь.
— Хватит, — вдруг сказала мама.
Голос у нее был тихий, но в наступившей тишине прозвучал чётко. Она ударила ладонью по полированному столу.
Отец запнулся на полуслове.
Мама встала, подошла к столу и достала из сумки тонкую папку.
— Андрей говорит, что содержал семью, — сказала она, глядя не на мужа, а на своих родителей и свекровь. — А вот факты.
Шорох бумаги.
— Это распечатка банковской выписки с нашей общей карты за три года.
Маша знала, что там, она видела эту выписку три дня назад.
В тот вечер мама сидела за ноутбуком в темноте, и её плечи тряслись. Маша зашла в комнату в пижаме, растрепанная и увидела на экране цифры. Мама тогда не стала прятать экран, просто обняла Машу, прижала к себе так сильно, будто хотела спрятать от всего мира.
«Знаешь, — сказала тогда мама, гладя Машу по волосам, — мой папа тоже всегда говорил, что я всё делаю не так. А я думала: вырасту, найду мужа, который будет меня ценить, а нашла такого же».
Они сидели обнявшись, и мама показала ей переводы.
— Полтора миллиона рублей, — громко произнесла Вера в тишине бабушкиной квартиры. — Получатель: Галина Петровна С.
Все головы повернулись к свекрови. Галина Петровна покраснела так, что стала похожа на переспелый помидор. Она вжалась в диван, пытаясь стать невидимой на фоне своих новых обоев.
— Сорок пять тысяч в месяц, сорок тысяч, пятьдесят, — перечисляла мама, тыкая пальцем в строчки. — Каждый месяц, в день зарплаты, три года подряд.
— Это... это помощь! — взвизгнула бабушка Галя, обретая дар речи. — Сын матери помогал! Что здесь такого?!
— Ничего, — кивнула мама. — Только это были не его деньги. А деньги, которые я зарабатывала на репетиторстве, пока Андрей лежал на диване. Это деньги, на которые мы могли бы закрыть ипотеку или поехать на море, куда мы не ездили пять лет, или купить Маше нормальный телефон.
Маша обвела взглядом комнату. Взгляд зацепился за новый шкаф-купе, дорогие шторы, за огромную плазму на стене.
«Вот они, наши деньги, — подумала она. — Вот мамины уроки до девяти вечера и мои стоптанные кроссовки. Они висят здесь в виде люстры и стоят в виде дивана».
— Андрей утверждает, что я плохая мать, — продолжала Вера, и голос её окреп. — Что я не занимаюсь дочерью, но пока он играл в танчики и переводил деньги маме на евроремонт, я проверяла уроки, водила Машу к врачам и оплачивала кружки.
Отец вскочил.
Лицо его перекосило от злобы, маска благородного страдальца слетела, обнажив что-то крысиное, мелкое.
— Заткнись! — заорал он, брызгая слюной. — Ты всё врёшь! Эти бумажки ничего не значат! Главное с кем хочет быть ребенок!
Он резко повернулся к Маше, его глаза бегали. Понимал, что теряет контроль, его схема рушится, и хватался за последнюю соломинку.
— Маша! — он растянул губы в улыбке, от которой Маше стало тошно. — Доченька, иди сюда. Скажи всем, с кем ты хочешь жить? С папой, который тебя любит и всё разрешает? Или с мамой, которая вечно на работе и только орёт?
В комнате стало так тихо, что было слышно, как тикают безвкусные часы в виде кота на стене.
Тик-так. Тик-так.
Маша медленно встала с пуфа, она видела их всех насквозь.
Деда, который стыдился своей дочери, вместо того чтобы защитить. Бабушку Галю, которая воровала у своей внучки будущее, чтобы купить новую мебель. И отца... Жалкого, маленького человека, который мог чувствовать себя большим, только унижая других.
Маша прошла в центр комнаты, она была всего лишь подростком в потертых джинсах, но сейчас чувствовала себя старше всех присутствующих.
Посмотрела отцу прямо в глаза.
— Я хочу жить с мамой, — сказала она.
Улыбка сползла с лица Андрея, как гнилая штукатурка.
— Что? Маша, ты не поняла... Мама тебя настроила! Она тебя не любит, она...
— Это ты не понял, пап, — перебила его Маша. Голос дрогнул, но она справилась. — Я всё слышала про деньги и про то, как ты маму называл, и про то, как бабушка говорила, что маму надо приструнить.
Она повернулась к Галине Петровне. Та сидела ни жива ни мертва, соседка тётя Галя отодвинулась от неё на край дивана, глядя с нескрываемым презрением.
— Бабуль, — спросила Маша, — ты ремонт делала на мамины деньги, да?
Галина Петровна открыла рот, закрыла, но не издала ни звука. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Стыд заполнил комнату.
Маша подошла к Вере и взяла её за руку. Ладонь у мамы была холодная и влажная. Маша сжала её крепче.
— Мама меня никогда не унижала, — сказала Маша, глядя на отца. — А ты, пап, только это и делаешь. Ты думаешь, я маленькая и ничего не вижу? Я вижу, как у мамы руки трясутся, когда ты орёшь. Вижу, как она плачет в ванной, я не хочу так жить. Не хочу жить с тобой, ты злой и жадный.
Она сказала это — «жадный» — и увидела, как отца передернуло. Это было страшнее любых оскорблений, ведь это была правда.
Андрей стоял, хватая ртом воздух, красный, потный, растерянный. Все его спектакли и заготовленные речи рассыпались в прах от слов тринадцатилетней девочки.
Мама сжала руку Маши в ответ. В её глазах стояли слезы, но это были не слёзы унижения, а слёзы облегчения.
— Пойдем домой, Маш, — сказала она.
Больше она ничего не добавила. Не стала злорадствовать и добивать униженного мужа. Ей было даже немного жаль его.
Они вышли из квартиры, оставив за спиной молчание, дверь захлопнулась.
На улице шёл дождь, воздух был свежим и чистым. Они шли к машине, держась за руки, и Маша чувствовала, как с каждым шагом с плеч сваливается тяжелый груз.
Развод был быстрым и грязным, но Маша старалась не вникать в детали. Она знала только основное: отец не пришел в суд, прислал адвоката. Он пытался делить квартиру, кричал про совместно нажитое, но тут выяснилось неприятное для него обстоятельство. Первоначальный взнос мама платила со своего добрачного счета, все документы сохранились. А ипотеку без маминой зарплаты Андрей не тянул.
Квартиру пришлось продать.
Андрей получил свои копейки и переехал к маме, в тот свежий ремонт. Маша слышала от мамы, что они теперь каждый день ругаются. Галина Петровна пилит сына за то, что упустил такую жену-кормилицу, а Андрей винит мать в том, что она его раскрыла перед семьей.
Маша с мамой купили небольшую двушку. Ремонт там был старенький, никакого евро, но зато там было тихо.
Месяц спустя, вечер пятницы..
Маша сидела на кухне и делала уроки, мама готовила ужин, курицу с картошкой.
Запахло гарью.
Мама охнула, метнулась к духовке, выхватила противень. Курица чуть пригорела.
Мама поставила противень на плиту и опустила руки.
— Прости, Маш, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Подгорело... Опять я всё испортила, растяпа.
Маша отложила ручку. Она видела, как Мама ждала крика: «Безрукая!», «Кто так готовит?», «Жрать невозможно!». Старые шрамы заживают долго.
Маша встала, подошла к маме и обняла её со спины. Уткнулась носом в родной запах духов и усталости.
— Ничего, мам, — сказала Маша. — Отрежем корочку и съедим.
Мама повернулась, в глазах страх смешивался с надеждой.
— Правда? Тебе не... противно?
Маша улыбнулась.
— Мам, это самая вкусная курица, знаешь почему?
— Почему?
— Потому что мы едим её спокойно. Никто не орёт и не швыряет вилки.
Мама шмыгнула носом, а потом вдруг рассмеялась. Легко, свободно, как не смеялась уже очень давно.
— И правда, — сказала она. — Бог с ней, с этой корочкой, садись, сейчас салат порежу.
Они сели ужинать. Курица была суховата, но Маша ела с аппетитом.
Телефон на столе звякнул, мама глянула на экран.
— Дедушка звонит, — сказала она без выражения.
— Ответишь?
Мама помолчала секунду, глядя на мигающее имя «Папа». Потом нажала кнопку сброса звука и перевернула телефон экраном вниз.
— Потом, — сказала она. — У нас ужин.
Маша кивнула.
Ей не нужно было оглядываться. Она знала, что там, в прошлом, остались крики, упреки и бесконечная гонка за чужим одобрением. А здесь, на маленькой кухне с подгоревшей курицей, начиналась настоящая жизнь и у неё была счастливая мама.
А это стоит дороже любых миллионов.