– Ты почему еще не на кухне? Вадик с женой и Толяном через три часа будут, а у тебя даже конь не валялся! – голос мужа, обычно спокойный, сейчас звенел требовательными нотками, от которых у Татьяны внутри всё сжималось в тугой узел.
Валерий стоял в дверях спальни, недовольно теребя пуговицу на клетчатой рубашке, которая уже давно стала ему маловата в животе. Татьяна медленно отложила книгу, которую пыталась читать последние пятнадцать минут, и посмотрела на мужа. В комнате пахло его одеколоном – резким, дешевым, который он почему-то предпочитал всем остальным, хотя она не раз дарила ему хороший парфюм.
– Валера, сегодня суббота, – тихо, но твердо сказала она. – Я всю неделю сдавала квартальный отчет. Я устала. Мы не договаривались ни о каких гостях.
– Опять ты начинаешь! – муж картинно закатил глаза. – «Устала, устала». Все работают, не ты одна. Вадик проездом в городе, сто лет не виделись. Что мне, в дверях его держать? И потом, ты же знаешь, они любят твой фирменный холодец и пирог с капустой. Давай, Танюш, не ленись. Вставай, время идет. Там в морозилке курица есть, картошки начистишь, салатиков настрогаешь по-быстрому. Делов-то.
«Делов-то». Эта фраза, словно молоточек, стукнула в висок. Татьяна вспомнила прошлый визит Вадика и его шумной супруги Лены. Гора грязной посуды, прожженная скатерть, громкие споры о политике до трех часов ночи, и она, Татьяна, бегающая между кухней и гостиной с тарелками, словно официантка, которой забыли оставить чаевые. А потом – воскресенье, потраченное на уборку и попытки прийти в себя перед новой рабочей неделей.
– Я не буду готовить, – произнесла она, удивившись собственному спокойствию. – Если хочешь принимать друзей – пожалуйста. Закажи пиццу, купи нарезку в кулинарии. Я пас.
Валерий замер. На его лице отразилась сложная гамма чувств: от искреннего изумления до закипающей злости. За двадцать семь лет брака Татьяна никогда не устраивала «демаршей». Она была идеальной хозяйкой, той самой, на которой держится дом. Той, что умеет из «ничего» накрыть стол на десять персон.
– Ты в своем уме? – он шагнул в комнату. – Какая пицца? Вадик домашнее любит! Ты меня перед людьми опозорить хочешь? Я уже сказал им, что стол будет. Ты жена мне или кто? Давай, поднимайся. Хватит характер показывать, не шестнадцать лет.
Он развернулся и вышел, уверенный, что через пять минут услышит звон кастрюль. Это была привычка, выработанная десятилетиями: он командует, она ворчит, но делает. Потому что «так надо», потому что «семья», потому что «что люди скажут».
Татьяна встала. Подошла к зеркалу. Оттуда на нее смотрела приятная женщина пятидесяти двух лет. Ухоженная, несмотря на усталость, с аккуратной стрижкой, которую она обновила буквально вчера. В глазах, обычно мягких, сейчас плескался холодный стальной блеск. Она вспомнила, как вчера вечером, возвращаясь с работы, мечтала просто полежать в тишине, заказать себе роллы и посмотреть старый фильм. Не стоять у плиты, не намывать полы, не слушать пьяный смех чужих людей.
Она открыла шкаф. Вместо домашнего халата или удобных спортивных брюк, в которых обычно проводила выходные, ее рука потянулась к новому платью глубокого синего цвета. Оно висело здесь уже месяц – Татьяна купила его с премии, но все не находила повода надеть. «Куда мне в таком? В театр мы не ходим, в ресторан – дорого», – говорил внутренний голос, воспитанный годами экономии.
Сегодня повод нашелся.
Она неспешно переоделась. Ткань приятно холодила кожу, фасон выгодно подчеркивал фигуру, скрывая то, что нужно было скрыть. Татьяна села за туалетный столик. Тональный крем, немного румян, тушь, помада – не яркая, но заметная. Она делала все это в полной тишине, прислушиваясь к звукам из гостиной. Там Валерий гремел стульями, раздвигая стол-книжку. Он был уверен, что жена сейчас выйдет «при параде» на кухню, повяжет фартук поверх домашней одежды и начнет свой привычный марафон.
Татьяна взяла сумочку, переложила туда телефон, кошелек и ключи. Накинула легкое пальто, обула туфли на устойчивом каблуке.
В прихожей она столкнулась с мужем. Тот нес из кладовки банку соленых огурцов – его единственный вклад в подготовку застолья. Увидев жену, он едва не выронил банку.
– Ты куда это намылилась? – брови Валерия поползли вверх. – В магазин? Так у нас вроде все есть, я хлеба купил. Или ты за майонезом? Так ты бы переоделась, зачем так выряжаться в «Пятерочку»?
– Я не в магазин, Валера, – Татьяна застегнула верхнюю пуговицу пальто и посмотрела ему прямо в глаза. – Я ухожу.
– В смысле «уходишь»? – он поставил банку на тумбочку, оставив на полированной поверхности мокрый круг. – Гости через два часа! Ты что, смеешься? А готовить кто будет? А на стол накрывать?
– Ты, – просто ответила она. – Это твои друзья, твоя инициатива, твои обещания. Вот ты и накрывай. А я иду отдыхать. У меня выходной.
– Тань, ты чего? – голос мужа дрогнул, переходя на растерянный фальцет. – Какой отдыхать? Ты меня бросаешь в такой момент? Перед пацанами неудобно! Что я им скажу?
– Скажи правду. Что жена устала, а ты не удосужился спросить ее мнения, прежде чем приглашать гостей. Или соври что-нибудь, у тебя это всегда хорошо получалось. Про мигрень, про срочный вызов на работу. Мне все равно, Валера.
Она открыла дверь.
– Если ты сейчас уйдешь, – прошипел он, мгновенно меняя тон на угрожающий, – можешь не возвращаться! Я такого отношения терпеть не буду! Жена должна быть хозяйкой, а не фифой расфуфыренной!
– Квартира, кстати, моя, – спокойно напомнила Татьяна, не оборачиваясь. – Досталась мне от бабушки еще до брака. Так что, если кто-то и не будет возвращаться, то это точно не я. Ключи у тебя есть, закроешь за гостями сам.
Дверь захлопнулась, отрезая ее от запаха старого одеколона, пыльных ковров и супружеского долга, который внезапно стал непосильной ношей.
На улице было свежо. Осеннее солнце, редкое для этого времени года, золотило верхушки кленов. Татьяна глубоко вдохнула воздух, пахнущий прелой листвой и свободой. Серце билось часто-часто, руки слегка дрожали – все-таки тридцать лет послушания не проходят бесследно. Организм требовал вернуться, извиниться, встать к плите, заслужить одобрение. Но разум, холодный и ясный, тянул ее вперед, прочь от подъезда.
Она прошла два квартала пешком, наслаждаясь стуком каблуков по асфальту. Обычно она бежала по этому маршруту с тяжелыми сумками, глядя под ноги, чтобы не споткнуться. Сегодня она смотрела на витрины, на прохожих, на небо.
В центре города, куда она приехала на такси, было людно. Татьяна выбрала небольшое кафе с панорамными окнами и мягкими креслами. Она бывала здесь пару раз с коллегами на бизнес-ланчах, но никогда не позволяла себе зайти просто так, вечером выходного дня. Это казалось расточительством. «Лучше куплю килограмм говядины, гуляш сделаю», – говорила она себе раньше.
Официант, молодой парень с модной бородкой, проводил ее к столику у окна.
– Меню, пожалуйста, – улыбнулась Татьяна.
Она заказала салат с уткой, тыквенный суп-пюре и бокал белого вина. Цены кусались, но сегодня эти цифры в меню казались не тратами, а инвестицией в собственное душевное здоровье.
Телефон в сумочке начал вибрировать. Татьяна достала его. На экране высветилось: «Муж». Она сбросила вызов. Через минуту звонок повторился. Снова сброс. Затем посыпались сообщения. Она не стала их читать, просто перевернула телефон экраном вниз.
В этот момент она почувствовала себя странно одинокой, но это одиночество было не тоскливым, а каким-то гордым. Оглядевшись, она заметила за соседним столиком женщину примерно ее возраста. Та тоже сидела одна, перед ней стояла чашка кофе и десерт. Женщина читала книгу. Они встретились взглядами и едва заметно кивнули друг другу, словно члены тайного общества сбежавших жен.
Чтобы не сидеть в тишине, Татьяна решила позвонить подруге. Нина была ее однокурсницей, женщиной бойкой, трижды разведенной и не унывающей.
– Танюха? – голос в трубке был бодрым. – Ты чего звонишь? Случилось что? Ты ж обычно по субботам в «кухонном рабстве», как я это называю.
– Я сбежала, Нин, – Татьяна сделала глоток вина, чувствуя, как приятное тепло разливается по телу. – Валера позвал гостей, потребовал поляну накрыть. А я просто оделась и ушла в кафе.
На том конце провода повисла пауза, а затем раздался восхищенный свист.
– Да ладно?! Серьезно? Танька, я тобой горжусь! Наконец-то! А он что?
– Орал. Угрожал, что могу не возвращаться.
– Ага, щас! Из твоей-то квартиры. Пусть только попробует вякнуть. Слушай, ты где? Я сейчас подъеду! Я тут недалеко, в торговом центре, сапоги присматривала. С меня десерт!
Нина примчалась через двадцать минут, яркая, шумная, пахнущая дорогими духами. Она плюхнулась в кресло напротив, заказала шампанское и потребовала подробностей.
– Ты пойми, – говорила Татьяна, когда они уже перешли к горячему, – дело ведь не в том, что мне жалко курицу пожарить. Дело в отношении. Он даже не спросил. Он просто поставил перед фактом. Как будто я – это функция. Как мультиварка. Нажал кнопку – и готово. А если мультиварка не варит, ее можно пнуть.
– Это называется обесценивание, дорогая, – Нина постучала пальцем по столу. – Ты сама его избаловала. Помнишь, как в институте? Ты же за него курсовые писала, пока он на гитаре бренчал. Потом ты на двух работах, чтобы ипотеку закрыть, а он «в творческом поиске». Теперь вот друзья... Кстати, кто там? Вадик этот, который деньги занимал и полгода не отдавал?
– Он самый. И жена его, Лена. Она в прошлый раз мне весь ковер вином залила и даже не извинилась. Сказала: «Ой, Танюш, ну ты же выведешь, у тебя руки золотые».
– Вот твари, – Нина с чувством откусила кусок пирожного. – Правильно сделала. Пусть сидят голодные. Или пельмени варят. Магазинные, самые дешевые, которые развариваются в кашу.
Время летело незаметно. Они вспоминали молодость, обсуждали детей – сын Татьяны, взрослый и самостоятельный, жил в другом городе и, к счастью, в эти семейные разборки втянут не был. Татьяна поймала себя на мысли, что впервые за много лет она действительно отдыхает. Не просто лежит на диване перед телевизором, пытаясь заглушить чувство вины за немытый пол, а наслаждается жизнью. Вкусной едой, приятной беседой, атмосферой праздника, который она устроила сама для себя.
К восьми вечера телефон Татьяны показывал уже двадцать пять пропущенных вызовов. Десять от Валерия, три от Вадика, два от Лены и еще какие-то незнакомые номера – видимо, гости пытались дозвониться с чужих телефонов.
– Настойчивые, – усмехнулась Нина. – Как думаешь, что там происходит?
– Думаю, Армагеддон районного масштаба, – Татьяна вздохнула. – Пора, наверное, собираться.
– Может, ко мне? – предложила подруга. – Переночуешь, нервы сбережешь. Пусть помаринуется.
– Нет, Нин. Надо ехать. Если я сейчас не вернусь и не расставлю точки над «i», то весь этот побег не имеет смысла. Я должна закончить разговор.
Она расплатилась по счету, оставив щедрые чаевые. Официант просиял.
– Спасибо вам, – сказала Татьяна, надевая пальто. – Вы даже не представляете, как мне был нужен этот вечер.
Домой она ехала в такси, глядя на ночные огни города. Страха больше не было. Была усталость и холодная решимость. Она знала, что ее ждет скандал, но теперь она чувствовала под ногами твердую почву. Она вспомнила слова юриста, с которым консультировалась пару лет назад по работе, но заодно спросила и про личное: квартира, полученная в дар или наследство одним из супругов, разделу не подлежит. Валерий был прописан здесь, но прав собственности не имел. Да и жили они, честно говоря, больше по инерции. Сын вырос, общих интересов не осталось, страсть давно угасла, сменившись раздражением с одной стороны и потребительством с другой.
Ключ мягко повернулся в замке. В квартире было тихо. Не слышно музыки, голосов, звона бокалов. Свет горел только в коридоре и на кухне.
Татьяна вошла. В прихожей не было чужой обуви. Значит, гости ушли. Или не пришли вовсе.
Она прошла на кухню. Картина, представшая перед ней, была жалкой.
За кухонным столом, на котором стояла открытая банка соленых огурцов, нарезанный кривыми ломтями батон и палка колбасы в заводской упаковке, сидел Валерий. Перед ним стояла начатая бутылка водки и рюмка.
Он поднял на нее тяжелый, мутный взгляд.
– Явилась, – произнес он глухо. – Довольна собой?
Татьяна села напротив, не снимая пальто.
– Вполне. Ужин был великолепный. А где гости?
– Ушли, – Валерий махнул рукой. – Вадик пришел, посмотрел на пустой стол... Я сказал, что ты заболела. В больницу увезли. Соврал, как ты и советовала. Они посидели пять минут для приличия и свалили в кабак. Лена только фыркнула на прощание. Опозорила ты меня, Танька. На весь мир опозорила. Друзьям в глаза смотреть стыдно.
– А мне стыдно, Валера, что мой муж меня за прислугу держит, – спокойно ответила она. – Тебе не приходило в голову, что если ты зовешь гостей, то ты и должен о них позаботиться? Или хотя бы согласовать со мной?
– Да что согласовывать-то?! – взорвался он, стукнув кулаком по столу. Огурец в банке подпрыгнул. – Баба в доме для чего? Очаг хранить! Уют создавать! А ты? Шляешься где-то по ночам, деньги тратишь, пока муж голодный сидит!
– Работающая «баба», Валера, никому ничего не должна, кроме налоговой инспекции и своих детей до их совершеннолетия. Я зарабатываю не меньше тебя. Я плачу коммуналку. Я покупаю продукты. А ты последние три года даже кран в ванной починить не можешь, сантехника вызывали. Какой ты добытчик? Какой ты хозяин?
Валерий побагровел.
– Ах, вот ты как заговорила! Деньгами попрекаешь? Квартирой своей тычешь? Да я... да я завтра же вещи соберу!
– Собирай, – кивнула Татьяна. – Чемодан на антресоли. Помочь достать?
Он осекся. Блеф не сработал. Идти ему было особо некуда. К маме в однушку на окраине? К другу Вадику, который живет с тещей? Снимать квартиру на его зарплату инженера в бюджетной конторе – значит, положить зубы на полку. Валерий это прекрасно понимал. И Татьяна понимала, что он понимает.
– Ты... ты не посмеешь, – пробормотал он уже тише, сдуваясь, как проколотый шарик. – Столько лет вместе. Семью рушишь из-за какой-то курицы?
– Не из-за курицы, Валера. Из-за неуважения. Я больше не буду терпеть. Правила меняются. Хочешь жить здесь – учись уважать меня и мой труд. Хочешь гостей – готовишь сам или заказываешь доставку за свой счет. Грязные носки – в корзину, а не под диван. И зарплату – в общий бюджет, а не «заначки» по карманам. Не нравится – дверь там.
Она встала, подошла к холодильнику, достала бутылку минералки. Налила себе стакан, чувствуя, как пересохло в горле.
– И еще, – добавила она. – Завтра воскресенье. Я буду спать до десяти. А потом я хочу, чтобы ты убрал этот срач на столе и пропылесосил. Это мое условие.
Она развернулась и пошла в спальню.
– Тань... – окликнул ее муж в спину. Голос его был жалким, растерянным, почти детским. – А ужин? Я же ничего не ел...
Татьяна остановилась в дверях. Обернулась. Посмотрела на мужчину, с которым прожила большую часть жизни. Ей не было его жалко. Ей было жалко времени, потраченного на обслуживание его эгоизма.
– В морозилке пельмени, – сказала она. – Вода в кране. Кастрюля в шкафу. Справишься. Ты же взрослый мальчик.
Она вошла в спальню и плотно закрыла за собой дверь, впервые за много лет повернув маленькую задвижку замка. Скинула туфли, чувствуя невероятное облегчение в ногах. Сняла платье, аккуратно повесила его на вешалку. Это платье стало ее боевым знаменем, символом ее маленькой революции.
Она легла в прохладную постель. Сна не было, но было ощущение покоя. Из кухни донесся шум воды и звон крышки о кастрюлю. Валерий варил пельмени. Сам.
Татьяна улыбнулась в темноту. Она не знала, надолго ли хватит его покорности, и сохранят ли они брак. Возможно, через месяц он снова расслабится, и ей придется указывать ему на дверь уже всерьез. Возможно, они разведутся. Юридически она была защищена, финансово независима, сын вырос. Страха перед будущим не было. Было только удивление: почему она не сделала этого раньше? Почему терпела, глотала обиды, подстраивалась?
Наверное, всему свое время. Чаша терпения наполняется по капле, годами, незаметно, пока однажды последняя капля – в виде наглого требования накрыть стол для чужих людей – не переполнит ее через край.
Утром она проснулась от запаха кофе. Не растворимого, который Валерий обычно пил по утрам, а свежесваренного. Она накинула халат и вышла на кухню.
Валерий стоял у плиты. Стол был чист, крошки убраны, банка с огурцами исчезла в недрах холодильника. На столе стояла чашка дымящегося кофе и тарелка с нехитрыми, но аккуратно нарезанными бутербродами.
– Доброе утро, – буркнул он, не глядя ей в глаза. Вид у него был помятый, виноватый и немного насупленный. – Я тут... кофе сварил. Тебе.
– Доброе, – Татьяна села за стол. Взяла чашку. – Спасибо.
– Я там... пропылесосил в зале. Пока ты спала. Чтобы не шуметь, дверь закрыл.
– Молодец, – спокойно сказала она, откусывая бутерброд.
Они молчали. Тишина была хрупкой, напряженной, но в ней уже не было вчерашней агрессии. Это была тишина перемирия. Валерий понимал, что вчерашний демарш не был истерикой. Это был ультиматум. И он его принял. Потому что, несмотря на все свои понты перед друзьями, он прекрасно знал: без Татьяны он пропадет. Не потому, что не сможет сварить пельмени, а потому, что она была стержнем его жизни, который он по глупости пытался согнуть, но чуть не сломал.
– Вадик звонил, – наконец выдавил он. – Извинялся. Сказал, зря они так, без предупреждения.
– Хорошо, что он это понял, – кивнула Татьяна. – Надеюсь, ты тоже.
– Понял, – вздохнул муж. – Тань... ты это... прости за вчерашнее. Перегнул я. Просто... ну, привык, что ты всегда...
– Отвыкай, Валера. Я больше не «всегда». Я – это я. И со мной надо считаться.
Он подошел, неловко положил руку ей на плечо.
– Мир?
Татьяна посмотрела на его руку, потом на его лицо. В глазах мужа читался страх потерять привычный комфорт, но где-то глубже мелькало и забытое уважение.
– Посмотрим, – ответила она уклончиво. – Испытательный срок начался с этого момента.
Она допила кофе, чувствуя себя хозяйкой положения. Впервые за долгие годы воскресное утро принадлежало ей. И если Валерий хочет остаться в ее воскресеньях, ему придется очень постараться.
В этот день они не разговаривали о любви, не строили планов на далекое будущее. Они просто жили по новым правилам. После завтрака Валерий, кряхтя, полез чинить тот самый кран в ванной, до которого у него «не доходили руки» полгода. Татьяна включила любимую музыку и занялась пересадкой цветов, что давно откладывала.
Вечером, проходя мимо зеркала в прихожей, она подмигнула своему отражению. Женщина в зеркале улыбнулась в ответ – уверенно и спокойно. Она знала, что больше никогда не позволит превратить себя в бессловесную функцию. И эта банка с огурцами, оставленная вчера на полированной тумбочке, стала последним памятником ее прошлой, покорной жизни.
Жизнь продолжалась, но теперь она шла по сценарию, который писала сама Татьяна. И в этом сценарии главная роль отводилась ей, а не капризам мужа и его бесцеремонных друзей.
Подписывайтесь на канал, ставьте лайк и пишите в комментариях, как бы вы поступили на месте героини этой истории.