— Ты отдал ей ключ? — Марина сказала это так тихо, что самой стало страшно: голос был ровный, будто она не ругается, а уточняет тариф у оператора.
Игорь замер в прихожей с пакетом из супермаркета — пакет тяжёлый, ручки режут ладонь, на дне что-то звякнуло стеклом. Он всегда приносил домой то, что «по акции», как будто семья держалась на красных ценниках.
— Марин… ну не “отдал”, — начал он и тут же понял, что выбрал не то слово. — Я… просто… сделал дубликат. На всякий случай.
— На чей, прости, случай? На твой? Или на её? — она кивнула в сторону кухни, как будто Тамара Семёновна уже сидела там на табуретке и проверяла сроки годности. — Ты правда считаешь, что у нас жизнь — это подъезд, где ключ “на всякий пожарный” у консьержки?
Игорь поставил пакет на тумбу. Молоко перекатилось, ударилось о стенку пакета и жалобно булькнуло. Марина заметила — и разозлилась ещё сильнее: её собственная злость почему-то всегда цеплялась за мелочи, словно ей требовалась опора, чтобы не улететь.
— Она же мама, — пробормотал он. — И у неё нервы. Она переживает. Вдруг у нас кран потечёт, вдруг замок заклинит…
— У нас кран не течёт, а вот ты — врёшь, Игорь. — Марина сняла куртку, повесила на крючок аккуратно, почти демонстративно: мол, у меня всё под контролем. — Кран — это повод. Ключ — это власть. А власть ты ей отдал легко, как сдачу в киоске.
Он попытался улыбнуться, той жалкой улыбкой человека, который «сейчас всё разрулит», но у него получалось только «сейчас всё добью».
— Ты драматизируешь.
— Нет. Я, наконец, называю вещи своими именами.
Марина прошла в кухню. Там всё стояло не так, как она оставляла утром: полотенце — ровным прямоугольником на батарее, сахарница — повернута этикеткой вперёд, будто в магазине, и самое обидное — её любимая чашка с трещинкой на ручке была не на столе, а в сушилке, вымытая, вытертая и поставленная «как надо».
Квартира была их всего три месяца. Двушка в спальном районе на окраине города, почти пригород: маршрутки, салоны красоты «Любава», ветер с пустыря и вечная стройка за окном. Они долго выбирали, торговались, радовались каждой скидке — и всё равно ипотека висела над ними как мокрое одеяло, которое вечно сползает на лицо ночью.
Марина любила эту квартиру уже за то, что она была их. Со своими следами: её носки на сушилке, его зарядка под диваном, криво повешенная полка, которую они вместе ругали и вместе не переделывали, потому что «и так держится».
Но теперь здесь появилась третья сила — без каблуков, без объявления, с привычкой переставлять вещи так, будто она не гость, а главный редактор чужой жизни.
Игорь встал в дверях кухни, как школьник у кабинета директора.
— Она зашла днём. На пять минут. Просто проверить.
— Проверить кого? Меня? Нас? — Марина открыла холодильник и увидела там контейнер с наклейкой “Т.С.”, как на пробирке. — Это что?
— Она принесла. Котлеты. Ну… чтобы мы не питались ерундой.
Марина закрыла холодильник, и мотор тихо загудел, как будто тоже хотел что-то сказать, но был воспитанный.
— Игорь, я тебе сейчас объясню. — Она повернулась, упёрлась ладонями в столешницу. — Если твоя мама входит к нам, когда нас нет, это называется не “забота”. Это называется “контроль”. И ещё это называется “обман”. Потому что ты молчал.
Игорь опустил глаза. Он вообще опускал глаза всегда, когда разговор становился серьёзным. Как будто верил, что можно переждать — и всё рассосётся.
— Я не хотел скандала.
— Поздравляю. Ты его купил оптом. С доставкой. На длительный срок.
Он вспыхнул, наконец.
— Марина, ну что ты начинаешь? Она же не чужая! Она меня вырастила!
— А меня кто вырастил? — Марина усмехнулась, и в усмешке было больше усталости, чем злости. — И почему-то моя мама не ходит к нам с ревизией. Хотя у неё тоже руки чешутся, поверь.
Игорь открыл рот, чтобы сказать что-то умное, но вместо умного у него вышло привычное:
— Давай потом.
Марина кивнула. Очень спокойно.
— Давай. Только “потом” у нас обычно означает “никогда”. И знаешь, что самое смешное? — она взяла чашку с трещинкой, посмотрела на неё, словно на улику. — Мне даже не обидно, что она тут хозяйничает. Мне страшно, что ты ей помогаешь.
Телефон Игоря запиликал, как назло, будто в квартире включили сигнализацию на честность. Он посмотрел на экран и сразу сделался деревянным.
— Мама.
Марина подняла брови.
— Возьми. Очень прошу. Прямо сейчас. При мне.
Игорь сглотнул и ответил, включая громкую связь — как человек, который не верит ни себе, ни миру, но верит технике.
— Да, мам.
— Игорёк, ты дома? — голос Тамары Семёновны был бодрый, чуть сахарный, как чай, который кто-то сделал слишком сладким из добрых побуждений. — Я тут мимо ехала. Думаю: зайду, посмотрю, как вы. У меня, кстати, пакет для мусора закончился, а у вас, наверное, есть. И ещё… ты не забыл оплатить коммуналку? А то я посмотрела — у вас там, по-моему, долг.
Марина медленно выдохнула.
— Мы сами разберёмся, — сказал Игорь и тут же посмотрел на Марину: мол, видишь, я молодец.
Но Тамара Семёновна на это только хмыкнула.
— Разберётесь… Знаю я, как вы разбираетесь. Марина, ты, кстати, дома? Я тебе ещё хотела сказать: полотенца у вас пахнут сыростью. Я их постирала, пока заходила, но в следующий раз купи нормальный порошок. А то этот твой “эко” — как вода.
Марина не моргнула. Просто взяла телефон Игоря, аккуратно, будто чужую вещь, и сказала в трубку:
— Тамара Семёновна, добрый вечер. Вы к нам сегодня не заходите. И вообще — ключ, который у вас, вы вернёте. Сегодня.
На другом конце повисла пауза, такая плотная, что казалось, будто даже связь стала дороже.
— Это ты сейчас что такое сказала? — медленно произнесла свекровь.
— То, что вы услышали. Возвращаете ключ. Сегодня.
— Игорёк, — голос Тамары Семёновны сделался плаксивым и одновременно ледяным. У неё вообще был талант: одним тоном и жаловаться, и давить. — Ты слышишь, как она со мной? Ты позволишь?
Игорь зажмурился. Марина видела: он выбирает не слова, а сторону. И от этого выбора у неё внутри что-то щёлкнуло — как крышка пасты, которую кто-то каждый раз закручивает до упора.
— Мам… — выдавил он. — Давай… без этого. Верни ключ.
Пауза стала ещё тише. Даже холодильник притих.
— Я поняла, — сказала Тамара Семёновна. — Очень хорошо. Тогда вы, дети мои, оставайтесь со своими замками и своими “сам разберёмся”. Только потом не прибегайте. И не плачьте.
Связь оборвалась.
Игорь стоял, глядя в пол, будто там лежал ответ.
— Ну вот, — сказал он наконец. — Довольна?
Марина посмотрела на него долго. Почти ласково.
— Нет. Я только начала.
На следующий день Марина ушла на работу раньше обычного. Не потому что была трудоголик, а потому что дома стало невозможно дышать: всё напоминало о вчерашнем разговоре. Кружка с трещинкой, контейнер с наклейкой “Т.С.”, пакет “по акции”, Игорь, который ходит по квартире тихо, будто боится разбудить не Марину, а собственную совесть.
В офисе было шумно и тупо. Марина работала в отделе закупок небольшой компании, где каждый день кто-то кричал “срочно”, хотя ничего срочного в мире закупок, кроме нервов, не существовало. Коллеги обсуждали, кто куда на праздники, кто с кем разошёлся и сколько стоит хороший маникюр, который всё равно облезет на третий день, если ты моешь посуду без перчаток.
Марина поймала себя на мысли, что завидует женщинам, которые спокойно жалуются на мужа за то, что он оставляет носки где попало. У неё носки, наоборот, вдруг начали складываться ровными парами — как будто в квартире поселилась незримая старшая сестра из лагеря.
В обед ей пришло сообщение от Игоря:
“Мама сказала, что ключ вернёт. Но она обижена. Может, ты всё-таки помягче?”
Марина перечитала два раза. Слово “обижена” било по лбу. Обижена — значит, опять она жертва. Обижена — значит, опять виновата Марина. Обижена — значит, всё идёт по старому сценарию, где Игорь — мальчик между двумя женщинами, а не взрослый мужчина в собственной квартире.
Марина написала только:
“Помягче будет бетон. Я хочу жить.”
Вечером она пришла домой и сразу почувствовала: кто-то здесь был. Не по запаху — хотя пахло чужими духами, сладкими, как леденец из аптеки. И не по порядку — порядок теперь, как назло, мог быть и от Игоря. Нет. Она почувствовала это кожей: воздух был чуть “перемешан”, как после проветривания не окна, а тайны.
Она прошла в спальню. Ящик комода был закрыт, но лежал иначе: чуть криво, на миллиметр — и именно этот миллиметр кричал.
Марина открыла. Нижнее бельё было уложено стопками: светлое отдельно, тёмное отдельно. Даже её домашние футболки — те самые, “для себя”, — вдруг стояли вертикально, как книги.
Она села на край кровати и засмеялась. Смех вышел сухой.
— Ну конечно, — сказала она вслух. — Я же грязь, хаос и угроза цивилизации.
Игорь пришёл поздно. Сел на кухне, включил чайник. Не спрашивал, как день. И она не спрашивала. Они ходили вокруг друг друга, как люди, которые живут вместе, но уже не уверены, что живут “вместе”, а не “рядом”.
— Ты был дома? — спросила Марина, когда чайник щёлкнул.
— Заезжал на десять минут. Почему?
— Потому что у нас снова кто-то был. И это не ты. Ты, прости, не умеешь так складывать вещи. У тебя талант к творческому беспорядку.
Игорь дёрнулся, как будто она сказала не про вещи, а про него самого.
— Марин… ты опять…
— Опять вижу реальность? Да. — Она подошла к холодильнику, открыла, достала контейнер “Т.С.” и поставила на стол. — Это что?
— Котлеты. Ты же знаешь.
— Нет. Я знаю только одно: в нашем холодильнике живёт твоя мама. И она явно чувствует себя уютно.
Игорь потёр переносицу. У него была привычка тереть переносицу, когда он хотел выглядеть взрослым.
— Она не заходила. Она сказала, что ключ вернёт.
— Игорь, — Марина наклонилась к нему. — Посмотри на меня. Ты правда считаешь, что я… что я выдумываю?
Он молчал слишком долго. Молчание и было ответом.
— Значит так, — сказала Марина спокойно. — Завтра я ставлю камеру.
— Ты с ума сошла?
— Нет. Я устала быть дурой. Разница.
— Это… это унизительно.
— Для кого? Для тебя? Или для человека, который шарит по моим ящикам?
Он встал, резко.
— Марина, она не шарит!
— А как назвать раскладку моего белья по цветам? “Творческое вдохновение”? — Марина улыбнулась, и улыбка была очень ровной. — Если тебе так легче — называй это “семейной традицией”. Только я в эту традицию не записывалась.
Игорь сделал шаг к двери, потом остановился.
— Ты доведёшь до того, что я окажусь между вами.
Марина посмотрела на него и вдруг сказала тихо:
— Ты уже там. Просто ты решил, что это удобно.
Камеру Марина заказала на маркетплейсе. Маленькую, чёрную, с ночным режимом и приложением, которое обещало “простую настройку”. Простая настройка, как всегда, оказалась простая только для людей без нервной системы. Но Марина справилась. У неё вообще последнее время открылось второе дыхание: когда тебя прижимают, ты либо сдуваешься, либо становишься очень собранной.
Она спрятала камеру на книжной полке — между двумя толстенными томами, которые Игорь купил “для развития” и ни разу не открыл. Томами было удобно прикрываться: они хоть раз в жизни принесли пользу.
На третий день приложение прислало уведомление: “Обнаружено движение”.
Марина сидела на работе, делала вид, что слушает коллегу про “новую систему отчётности”, а сама открыла видео. И увидела Тамару Семёновну.
Та вошла уверенно, без суеты. Пальто сняла, повесила — на тот самый крючок, где Марина всегда вешала свою куртку. Потом прошла на кухню, открыла шкафчики, заглянула в холодильник. Достала контейнер “Т.С.” и удовлетворённо кивнула, словно отметила: “Да, я здесь существую”.
Потом она пошла в спальню.
Марина смотрела, как свекровь открывает комод. Как перебирает вещи. Как задерживает руку на одной из Марининых футболок — той самой, растянутой, любимой, и морщится, будто увидела не ткань, а моральное падение.
— Ну конечно, — прошептала Марина, и коллега рядом спросила: “Что?”
Марина улыбнулась:
— Ничего. Просто… жизнь интересная.
Она не стала ждать вечера. Позвонила Игорю сразу.
— Открой сообщение, — сказала она.
— Что случилось?
— Открой. Сейчас.
Он прислал “ок” через минуту. И ещё через минуту — “Марин…”
Она вышла на лестницу офиса, где пахло кофе и чужими разговорами.
— Ты видел?
— Да.
— Это твоя мама?
— Да.
— И ты всё ещё хочешь, чтобы я “помягче”?
Игорь молчал. Потом выдохнул:
— Я поговорю с ней.
Марина закрыла глаза. Представила, как он “поговорит”: неловко, с виноватой улыбкой, с фразами “ну мам” и “давай без этого”. Представила, как Тамара Семёновна всплеснет руками и скажет: “Да я же хотела как лучше!” И всё. Никакой ответственности. Только обида.
— Нет, — сказала Марина. — Поговорю я. А ты будешь рядом и не исчезнешь в обморок.
— Марин, не надо войны…
— Это не война. Это санитарная обработка.
Тамара Семёновна пришла в воскресенье ровно в десять. Как будто у неё был внутренний будильник на “поддержание семейного порядка”.
Звонок прозвучал коротко, уверенно. Не “можно?”, а “открывайте”.
Игорь стоял в коридоре, бледный, в домашних штанах. Марина — рядом, в футболке и джинсах, без макияжа, без “женской мягкости”, которую так любили требовать от женщин те, кто сам никогда мягким не был.
— Открываем вместе, — сказала Марина.
Игорь кивнул, как приговорённый.
Открыли.
Тамара Семёновна стояла с пакетом и пластиковым контейнером. Улыбалась так, будто ничего не случилось. Эта улыбка была её оружием: “я же добрая, значит, мне можно”.
— А вот и я! — бодро сказала она. — Принесла вам нормальной еды. А то вы всё эти свои доставки… Вчера по телевизору показывали, что там неизвестно что кладут.
Марина шагнула ближе. Не агрессивно — просто так, чтобы Тамара Семёновна почувствовала: не она хозяйка дистанции.
— Тамара Семёновна, — сказала Марина. — Проходить не надо.
Улыбка у свекрови на секунду дрогнула.
— Это ещё почему?
— Потому что у нас разговор. Здесь. В прихожей. Короткий, ясный.
Тамара Семёновна оглянулась на Игоря — привычно, с просьбой “ну скажи ты ей”.
— Игорёк…
Игорь сглотнул. Но не отступил. Это было, пожалуй, первое его взрослое действие за долгое время: не отступить.
— Мам, — сказал он. — Мы знаем, что ты приходишь, когда нас нет.
Тамара Семёновна сделала лицо удивлённой невинности.
— Что за бред? Кто вам сказал? Соседка ваша, эта… с собачкой? Она меня терпеть не может!
Марина достала телефон. Открыла видео. Поднесла экран так близко, что Тамара Семёновна увидела себя — свою руку на замке, своё пальто на крючке, свой уверенный шаг в чужую спальню.
Свекровь побледнела. И, как любой человек, пойманный с поличным, первым делом попыталась перейти в наступление.
— Это что, вы меня снимаете?! — голос её взлетел. — Игорь! Ты позволил ей устроить слежку?!
Марина ответила спокойно:
— Я позволила себе перестать быть жертвой. Разница.
Тамара Семёновна затрясла контейнером, будто он был документом о материнских заслугах.
— Я, между прочим, о вас думаю! У вас бардак! У вас в шкафах такой ужас, что мне физически плохо смотреть! И ты, Марина, не обижайся, но… ну нельзя так жить!
Марина кивнула, как будто внимательно слушала лекцию про приличия, а внутри у неё всё становилось твёрдым и холодным.
— Скажите честно, Тамара Семёновна. — Марина говорила медленно, отчётливо. — Вы зачем приходите? Что вы ищете?
— Я… — Тамара Семёновна запнулась. — Я смотрю, всё ли в порядке. Я мать.
— Мать — это статус. А вот это, — Марина показала на телефон, — это действие. И действие называется “влезаю без спроса”.
— Я не влезаю! У меня ключ!
Марина усмехнулась.
— Вот именно.
Игорь тихо сказал:
— Мам, верни ключ.
Тамара Семёновна взглянула на сына так, будто он ударил её.
— Ты… ты выбрал её?
— Я выбрал себя, мам. И нас. — Игорь сказал это неожиданно твёрдо. Сам, кажется, удивился. — Я устал жить так, будто мне всегда десять лет.
Тамара Семёновна заморгала. Потом резко, слишком резко, сказала:
— Ну хорошо. Хотите по-взрослому — будет по-взрослому. Только тогда и вы по-взрослому. Ипотека у вас, кстати, оплачена? А то я тут случайно увидела квитанции…
Марина почувствовала, как у неё в животе всё сжалось.
— Какие квитанции? — спросила она.
Игорь моргнул.
— Мам, ты что, лазила в документах?
Тамара Семёновна подняла подбородок.
— Я просто увидела папку. Она лежала на виду. А там… письма. Из банка. И не надо делать вид, что это не важно. Вы тут спектакль устроили, а у вас, оказывается, просрочка!
Марина повернулась к Игорю очень медленно.
— Игорь?
Он побледнел так, будто из него вытащили батарейку.
— Марин… я хотел сказать…
— Когда? После того как банк пришлёт тебе “поздравление”? — Марина говорила тихо, но слова были острые. — Ты не оплатил?
Игорь запнулся.
— Я… я заплатил частично. Там премию задержали. Я думал, перекрою через неделю. Не хотел тебя грузить.
Марина рассмеялась — коротко, без радости.
— Не хотел грузить. Зато хотел, чтобы твоя мама рылась в бумагах и сообщала мне новости. Очень заботливо.
Тамара Семёновна тут же оживилась: вот он, её час.
— Я же говорю! Вы дети! Вам нельзя доверять! Я потому и прихожу — вы бы без меня…
Марина подняла руку.
— Стоп.
Она посмотрела на Тамару Семёновну так, что та на секунду замолчала.
— Вы сейчас не спасатель. Вы сейчас — человек, который пользуется чужой слабостью, чтобы править. Вам нравится быть нужной не потому, что вы любите, а потому, что так вы командуете.
— Да как ты смеешь!
Марина не повысила голос. Просто сказала:
— Смею. Потому что это моя квартира. И моя жизнь.
Она протянула ладонь.
— Ключ.
Тамара Семёновна сжала губы.
— Не дам.
Марина кивнула.
— Тогда мы меняем замки сегодня. А ещё — вот что. — Она повернулась к Игорю. — Ты сейчас при ней звонишь в банк и выясняешь сумму. Я не хочу сюрпризов, Игорь. Хватит.
Игорь судорожно достал телефон.
— Марин…
— Звони. — Она даже не смотрела на него. — И, пожалуйста, без “я хотел как лучше”.
Тамара Семёновна вдруг сказала, почти жалобно:
— Я же вам добра хотела…
Марина повернулась к ней.
— Добро без спроса — это не добро. Это вторжение.
И в этот момент с лестничной площадки раздался голос:
— Извините… можно?
Они обернулись. Стоял сосед снизу — Константин Петрович, сухой мужчина в очках, с аккуратной коробкой в руках. Тот самый, который всегда здоровался и всегда пах чистым подъездом, как бывает у людей, которые любят порядок, но не лезут в чужие шкафы.
— Я не вовремя, — сказал он. — Но… я видел вашу ситуацию по камере на площадке. У нас домовой чат, там обсуждали, что кто-то ходит. Я… в общем, распечатал время входов. Может, вам пригодится. Чтобы… ну… не спорить.
Он протянул коробку Марине. Там были листы, аккуратно вложенные, и флешка.
Тамара Семёновна смотрела на него, как на предательство цивилизации.
— Вы… вы что, тоже?!
Константин Петрович смутился.
— Я просто… чтобы без крика. По фактам.
Марина взяла коробку и тихо сказала:
— Спасибо.
Сосед ушёл так же аккуратно, как пришёл.
Тишина после него была оглушительной.
Тамара Семёновна стояла с контейнером и пакетом, будто с доказательствами своей “полезности”, и вдруг стала маленькой. Не жалкой — нет. Скорее, уставшей от того, что мир перестал слушаться.
Марина снова протянула ладонь.
— Ключ.
Тамара Семёновна достала связку, долго рылась, театрально, с вздохами, и наконец положила ключ на тумбу. Не бросила — именно положила, как мину.
— Ну всё, — сказала она дрожащим голосом. — Живите. Как хотите. Только не забывайте: всё возвращается.
Марина ответила спокойно:
— Возвращаются только те, кого зовут.
Она открыла дверь шире. Тамара Семёновна вышла. Не хлопнула. И это было страшнее хлопка: хлопок — это эмоция, а тут было холодное решение.
Когда дверь закрылась, Марина посмотрела на Игоря.
— Теперь ты понял, что проблема не только в ключе?
Игорь кивнул, глядя куда-то мимо неё.
— Да.
— И что мы делаем дальше?
Игорь сглотнул.
— Замки меняем. И… я завтра пойду в банк. И… — он запнулся. — И я, наверное, пойду к психологу. Потому что я реально… я как будто всё ещё боюсь маму.
Марина устало улыбнулась — впервые за долгое время мягко, без яда.
— Наконец-то ты сказал правду.
Замки поменяли в тот же день. Мастер пришёл быстро, бодро, с запахом металла и уверенности. Снял старый замок, покрутил новый, дал Марине два ключа и сказал:
— Третий никому не делайте. А то потом сами мучаетесь.
Марина хотела рассмеяться. Но вместо смеха у неё выступили слёзы — не от жалости и не от слабости, а от какого-то внутреннего отката, как будто напряжение держало её неделю на одном дыхании и наконец отпустило.
Игорь ходил по квартире тихо. Словно боялся наступить на новую реальность.
— Марин, — сказал он вечером. — Я правда не хотел тебя подставлять.
— Ты не меня подставил, Игорь. Ты себя сдал. — Марина налила чай. Обычный, без “сроков годности” и сортировки по коробочкам. — Ты думал, что можно жить без неприятных разговоров. А оказалось, что разговоры всё равно придут. Только уже с флешкой.
Он усмехнулся, криво.
— Да уж. Сосед — топ.
— Сосед нормальный человек. У нас просто планка такая, что нормальность кажется подвигом.
Они сидели на кухне. Без телевизора. Слышно было, как за окном ездят машины и как кто-то сверху двигает стул — обычная многоквартирная жизнь, где все живут бок о бок и всё равно умудряются быть чужими.
— Знаешь, что самое мерзкое? — сказал Игорь. — Я ведь правда… хотел как лучше. Я думал: мама успокоится, ты не заметишь, мы просто переживём этот период.
Марина посмотрела на него внимательно.
— А я не хочу “переживать”. Я хочу жить. И ты либо со мной, либо… — она не договорила. Не потому что испугалась. Просто не хотела шантажировать. Ей нужна была не угроза, а ясность.
Игорь медленно кивнул.
— Я с тобой.
Марина подняла чашку.
— Тогда вот тебе первое правило. — Она сказала это ровно, почти весело, с ноткой иронии. — Никаких “на всякий случай”. Если что-то происходит — мы говорим. Сразу. Даже если неприятно. Особенно если неприятно.
Игорь поднял свою чашку.
— Согласен.
— И второе. — Марина улыбнулась. — Твоя мама — не наш начальник. И не наш домоуправ. Она может обижаться сколько угодно. Но ключей у неё больше не будет. И решений тоже.
Игорь кивнул, уже увереннее.
— Да.
— И третье, — Марина вздохнула. — Ипотеку оплачиваем вовремя. Не героизмом, а системой. Если премию задержали — говорим, думаем вместе, режем расходы, но не прячем письма, как школьник двойку.
Игорь покраснел.
— Да… я понял.
— Хорошо. — Марина поставила чашку на стол. — Тогда у нас есть шанс.
Он посмотрел на неё долго. И вдруг тихо сказал:
— Прости.
Марина пожала плечами.
— Не “прости”. “Исправлю”. Это разные слова, Игорь. Первое — для красоты. Второе — для жизни.
Он кивнул.
— Исправлю.
Марина встала, подошла к полке, где стояли те самые толстые “для развития” тома, за которыми пряталась камера. Достала её, выключила, положила в ящик.
— Надеюсь, больше не понадобится.
Игорь посмотрел на неё и вдруг усмехнулся:
— А если мама спросит, почему замки поменяли?
Марина улыбнулась — легко, почти весело.
— Скажем правду: потому что мы, наконец, стали взрослыми. Пусть привыкает. Ей тоже полезно.
И вот тут, ближе к ночи, когда квартира была тихая и уже не пахла чужими духами, Марина вдруг почувствовала: воздух снова стал их. Не идеальный, не стерильный, не “как надо”, а настоящий — с их ошибками, их планами, их нервами и их смешными бытовыми мелочами.
Только теперь — без чужих рук в их ящиках.
Финал.