Ночёвка у Хит-Крик.
Много лет назад, ещё когда я был студентом с «светлым будущим», я подрабатывал добровольным проводником по тропам в одном диком уголке юго-восточной Оклахомы — заповедной зоне округа Маккёртен.
Я вырос на ранчо, где работал мой батя. Ковбоем я себя не считал, но знал, с какого конца из ружья вылетает пуля и чем отличается след оленя от следа кабана. Честно говоря, я бы и не прочь остаться там навсегда, рядом с семьёй, работать с землёй и скотом. Но отец всю жизнь повторял:
— Ты создан не для того, чтобы всю жизнь таскать сено. Учись. Живи лучше, чем я.
Так я оказался в Техасском университете, собирался стать юристом. На втором курсе услышал о волонтёрской программе в том самом заповеднике: университет оплачивал дорогу и проживание — по сути, бесплатные «каникулы» в родных местах. Я согласился не думая.
14 тысяч акров гор, хвойные леса, чистые ручьи, белохвостые олени, индейки, иногда — чёрные медведи. Рай для тех, кто любит лес и ненавидит бетон. Не все готовы ходить по таким местам в одиночку. Вот тут-то и нужны были такие, как я.
Я водил группы по тропам, показывал смотровые площадки, рассказывал про растения, птиц, немного местной истории — индейцы чокто жили там задолго до нас. Большинство выходов проходили спокойно. Но был один выезд летом 1995‑го, который я не забуду никогда.
Помимо экскурсий, мы делали ещё одну важную вещь — искали новые места для лагерей. К нам часто приезжали пенсионеры, школьники — им нужны проверенные площадки под ночёвку.
Требований было много. Нужен ровный участок, чтобы влезло 4–5 палаток. Не в низине — иначе после первого же ливня лагерь превратится в болото. Над головой не должно быть «висячих смертников» — сухих веток и накренившихся деревьев, которые могут рухнуть при первом порыве ветра.
Плюс звери. Это был настоящий «медвежий край». Следы, помёт, свежие «раскопки» — если что‑то подобное было слишком близко, место отметали сразу. Встреча семьи с медведем нам точно не была нужна. Ну и вода рядом: ручей, речка. Возможность развести костёр безопасно.
Когда место отвечало всем условиям, мы отмечали его на карте, а дальше — «полевые испытания»: кто‑то из нас шёл туда с палаткой и проводил ночь в одиночестве.
В тот раз мне поручили проверить потенциальный лагерь в районе ручья Хит-Крик — приток горной реки Маунтин-Форк. Добраться туда было непросто: 8–9 часов ходьбы по тропам.
Я вышел в семь утра и только к вечеру нашёл идеальное место: маленький приподнятый полуостров над медленно текущей рекой. С одной стороны — неглубокий ручей, безопасный для детей; с другой — удобный заход для рыбалки. Ровное место под палатки, дров навалом. Мечта.
Я поставил свою одноместную палатку, развёл костёр, поужинал тушёнкой и, устроившись у огня, включил налобный фонарь и достал «Зов предков» Джека Лондона. Решил, что лучше книги для ночи в дикой местности не найти.
Я читал: «Его били, но он не был сломлен…» — когда примерно в двадцати-тридцати метрах от меня что‑то шуршало в кустах.
Я не из пугливых. Провёл под открытым небом достаточно ночей, чтобы знать: лес ночью шумит всегда. Чаще всего достаточно дать понять зверю, что здесь человек.
— Эй, народ, — сказал я вслух, отрываясь от книги. — Я тут уже с костром, не пугайтесь.
Шорох стих. Минуты две — тишина. Я уже решил, что это просто рухнула сухая ветка или прошёл енот.
Потом звук повторился. Ближе. Кто‑то крался, медленно, но настойчиво. Не ломая ветки, почти бесшумно. И шёл прямо ко мне. Я аккуратно отложил книгу и потянулся к кобуре.
Со мной был «Супер Редхок» под 480 Ruger — тяжёлый револьвер, меньше отдача, чем у 454-го, но вполне достаточно, чтобы остановить чёрного медведя. Я много стрелял, руки не дрожали просто так.
Больше всего меня пугала не мысль о медведе. Меня пугала мысль, что это может быть человек. Во тьме леса человек с ножом опаснее любого зверя.
— Кто там? — громко сказал я. — Если ты зверь — уходи. Если человек — тем более не советую подкрадываться. Люди с оружием могут нервничать.
Я приподнялся, глядя в темноту за пределами круга света. Шорох — прямо за ближайшим деревом, почти на грани света от костра. Я взвёл курок и навёл ствол на ствол дерева. Всё тело дрожало не от страха, а от адреналина, пока я пытался выровнять дыхание. То, что выскочит из‑за ствола, я был готов встретить.
И тут справа — быстрые, тяжёлые шаги. Кто‑то бежал ко мне так быстро, что я не успел даже повернуть револьвер. В тусклом свете я увидел только вспышку металла — лезвие в руке. Я прыгнул через свою же палатку, повалив её, поставив хоть какую‑то преграду между нами.
Лезвие свистнуло рядом. Нападавший что‑то выкрикнул — я не разобрал слова, просто крик. Когда я вскочил на одно колено, увидел лишь его спину — силуэт, освещённый пламенем, уже нырял в кусты.
Отпускать его без «прощального подарка» я не собирался. Я выровнял дыхание, прикрыл один глаз, целясь по движущейся спине, и нажал на спуск. Хлопок револьвера оглушил меня, в ушах зазвенело. Я ждал крик. Падение. Хоть что‑то. Тишина. Только удаляющиеся шаги, всё дальше.
Оставшуюся ночь я провёл не у костра, а в лесу, в тени, наблюдая за своей же стоянкой со стороны, с револьвером наготове. Уйти было нельзя: движение ночью — шум, свет фонаря, идеальная мишень для того, кто умеет подкрадываться тихо. Меня не отпускала мысль: как он вообще сумел подобраться так близко, прежде чем я его услышал? И главное — ЗАЧЕМ?
Что может заставить человека под покровом темноты нападать с ножом на незнакомца посреди глуши?
С рассветом, когда стало виднее, я пошёл туда, куда он бежал после выстрела.
Почти сразу увидел кровь на траве. Кровавый след тянулся в сторону скалы, где в откосе чернел невысокий вход — пещера грудной высоты.
Я вошёл буквально на пару метров, освещая путь фонарём. След крови заканчивался внутри. Повсюду — кости животных, обглоданные, разные; обрывки упаковок, жестяные банки, пластиковые бутылки. Я вслушивался в тишину, светил дальше — темнота. Если он и был там, затаившись в самом конце, мой свет он точно видел. И предпочёл не издавать ни звука.
Возвращаться было всё равно надо. Через девять часов, ближе к полудню, я был на базе. Сначала пошёл к начальнику. Рассказал всё. С этого дня наш заповедник перестал водить группы в район Хит-Крик.
Шериф, приехавший после звонка, развёл руками:
— Вы имели полное право стрелять, но, откровенно говоря, шансов найти его мало.
Слишком мало улик, слишком много леса. Я так и не узнал, отправляли ли они кого‑то проверять пещеру, брали ли образцы крови. Но одну вещь я понял очень чётко: Даже посреди дикого леса меньше всего нужно бояться медведя.
Больше всего — человека, который решил, что здесь никто не увидит, что он собирается сделать.
Ночь, когда мама вернулась другой.
Я вырос в Висконсине, в городе с труднопроизносимым названием, а во взрослой жизни уехал на запад.
Там подсел на героин, вляпался в неприятную историю и отмотал срок в федеральной тюрьме. Это и было моим «дном».
Вышел — без переломанных рёбер и дырок от заточки, что уже удача.
Стал думать, что делать дальше.
Я знал одно: после тесной камеры мне нужно небо над головой. Хотелось работать с природой. Но с судимостью о должности лесника или рейнджера можно было забыть — в анкете достаточно одной строчки «felony», чтобы всё кончилось.
Я подумывал податься в пожарные-десантники, тех, кто тушит лесные пожары, — там иногда брали даже бывших заключённых. Но потом всё решило одно случайное знакомство.
В баре я разговорился с мужиком, у которого кузен держал туристическую фирму где‑то в горах. Я честно выложил ему всё: героин, тюрьма, стыд. Без приукрашивания. Он выслушал и вдруг говорит:
— Хочешь водить туристов по горам?
Я, не раздумывая:
— Чёрт возьми, да.
На следующий день позвонил сам хозяин фирмы. Спросил, готов ли я поначалу поработать за еду и крышу — типа стажёра, чтобы он убедился, что я не срывной наркоман. Я бы тогда год бесплатно работал за такой шанс, так что два месяца испытательного срока показались сказкой.
Так я оказался в маленьком горном городке, который для удобства назову Бэррон. Там уже жили четыре гида. Они делили между собой три домика, с кухней, душем — не палатки, а вполне уют. Единственный пустой домик отдали мне. Я понимал: не из гостеприимства, а потому что ребята не горели желанием сразу жить с бывшим зэком. Ничего, доверие надо заработать.
Клиенты были разные. Туристы, семьи, «офисный планктон» на тимбилдинге, шумные компании на мальчишник — от тех нужно было только не дать им свалиться в пропасть и кормить вовремя. Работа меня затянула. Коллеги увидели, что я не халявщик, и постепенно приняли в свою стаю.
Когда испытательный срок кончился, я стал полноправным гидом. Мог сам вести группы на день-два с ночёвкой. Так я и познакомился с семьёй, о которой до сих пор думаю. Её звали Татьяна. Ей с мужем было по шестьдесят с хвостиком. С ними ехали их уже взрослые дети — сын и дочь. Они жили в городе, выросли среди асфальта и решили провести несколько дней в горах «как настоящая семья».
С первых минут я понял: это будет лёгкая работа. Они были… правильные. В хорошем смысле. Шутили, подкалывали друг друга, но по‑доброму. Сын помогал отцу с рюкзаком, дочь заботилась о маме, муж — о всех сразу.
Истории рассказывали такие, что я сам смеялся, забывая, что «на работе». Мы прошли целый день по тропе, с привалами, фотографиями, разговорами.
К вечеру пришли на место стоянки. Я с сыном развёл костёр. Татьяна упёрлась:
— Ужин — моя территория. Пусть гид тоже отдохнёт.
Тентов было три: один — родителям, один — детям, плюс моя маленькая одноместная палатка чуть в стороне. Мы всё поставили, я объяснил, что делать, если ночью кто‑то потеряется или услышит странные звуки, и разошлись по спальникам. Я не мог знать, насколько всё пойдёт не так уже следующим утром.
Проснулся я от голосов и яркого света фонариков. Выполз из палатки, щурясь, и увидел: трое — муж, сын, дочь — стоят в ночных штанах и куртках, растерянные. Татьяны не было. Муж рассказал: проснулся от шороха рядом, подумал, что жена просто повернулась. Спросил, всё ли в порядке — тишина. Щёлкнул фонариком — передний клапан палатки открыт настежь, жена исчезла. Он вышел, обошёл лагерь — пусто. Разбудил детей. И тут они заметили: её ботинки стоят у входа в палатку. Татьяна ушла куда‑то БОСИКОМ.
Мы очень быстро обсудили протокол: каждый с фонарём идёт в свою сторону, но так, чтобы видеть лучи других. Кричать по очереди, слушать внимательно. Мы разошлись по лесу метров на сто друг от друга, крича:
— Таня! Татьяна!
Ответа не было. Лес глотал голоса. В темноте каждое дерево казалось стеной. Через какое‑то время я позвал всех вернуться в лагерь. По инструкциям, при пропаже человека приоритет — сохранить остальных. Сын вспыхнул:
— Мы не можем вот так вот уйти! Это же наша мать!
Я понимал. Я сам бы рвал когти по камням, если бы это была моя мама.
Но у нас были правила: как только становится светло, сразу сообщаем рейнджерам, выводим семью на базу. Муж, похоже, думал так же, но сказал иначе:
— Я останусь. Мы будем продолжать звать. Вдруг она заплутала, голос выведет её к лагерю.
Отказывать ему в этом праве я не смог. Мы договорились: я начинаю собирать вещи, жена и сын ещё раз прочёсывают ближайший лес. Дочь осталась со мной, сидела рядом с костром, обхватив себя руками. Каждый шорох заставлял её вздрагивать. Минут через десять мы услышали крик сына:
— Нашли! Мы её нашли!
Из темноты вышел муж, поддерживая Татьяну под руку. С другой стороны — сын. Дочь сорвалась им навстречу, плача. Я не сильно отличался от неё: ком в горле был такой, что говорить было трудно. Мы усадили Татьяну у костра, осмотрели. Никаких явных травм. Она дрожала, голос был слабым.
— Что случилось? Куда ты делась? — повторял сын.
Она мотала головой:
— Не знаю… Не помню… Мне казалось, я просто вышла и… заблудилась.
Шла она действительно босиком. Листья и мелкие ветки поцарапали ступни, но ничего страшного. Я объяснил: в лесу ночью, без фонаря, два шага в сторону — и всё, ты теряешь ориентацию. Человек может ходить кругами в метре от лагеря и не увидеть его. Мы дали ей тёплого чая, уговорили съесть пару сухарей.
Поговорили о том, что утром, как только вернёмся на базу, обязательно заедем в больницу: проверим давление, сердце, сделаем КТ, мало ли.
Поспали мы ещё пару часов. Проснулись в 6:30 — хмурые, не выспавшиеся, но облегчённые. Угроза, казалось, миновала. Я сварил кофе, раздал всем батончики. Татьяна была тише обычного. Накануне она болтала без умолку, а сейчас отвечала односложно. На мой вопрос, готова ли к переходу, она только сказала:
— Простите, что так вас всех напугала.
Я решил её не мучить. Лес и так добивает непривычных. Мы вышли на тропу и двинулись назад. Шли так: я впереди, за мной — взрослые дети, замыкали — Татьяна с мужем. Утро было тихое, даже птицы пели как‑то лениво — был слышен каждый шаг. Через минут двадцать я услышал сзади низкий голос мужа:
— Я сказал, не сейчас. Поговорим позже.
Я сделал вид, что не слышу. Семейные разговоры, особенно на нервах, лучше не трогать. Ещё пару минут — голос мужа снова:
— Таня, я серьёзно. Это не время.
И резкий, почти чужой голос Татьяны:
— Поговорим, да. А потом ты опять побежишь к одной из своих шлюх.
Впереди дети одновременно ахнули:
— Мама, ты что несёшь?!
Я обернулся. Вчерашняя улыбчивая, мягкая женщина сейчас шла с лицом спокойно-насмешливым. Её глаза сияли странной удовлетворённостью. Меня это настолько насторожило, что я отозвал сына назад, оставив дочь вести группу. Мы отстали шагов на двадцать и пошли чуть сзади родителей.
— Такое состояние может быть при сотрясении, — тихо сказал я. — Агрессия, путаница, перепады настроения…
Сын, юрист по травматическим делам (как выяснилось), кивнул. Он сам знал эти симптомы. Проблема была в том, что НИКАКИХ признаков удара головой у Татьяны не было: ни шишки, ни ссадин, ни крови в волосах. Мы осматривали её пол‑ночи, особенно скальп, где много мелких сосудов и раны обычно кровят.
Но её поведение становилось всё страннее. Через несколько минут Татьяна обрушилась с обвинениями уже на детей. На сына — что он «продавал травку в колледже», что «позорил семью». Он почти взорвался:
— Один раз покурил, мама! ОДИН! Ты понимаешь, что меня из коллегии выкинут, если кто-то услышит такую херь?!
На дочь — я не стану дословно пересказывать, слишком грязно. Скажу только: это были самые мерзкие вещи, которые одна мать может сказать своей дочери. Дочь разрыдалась, спрашивая:
— За что ты так?! Что с тобой случилось?!
Муж пытался урезонить:
— Хватит, Таня. Замолчи.
Наконец выдержка его покинула, и он сорвался:
— Заткнись уже, ради Бога!
Я всегда стараюсь оставаться невидимым в таких сценах, но тут пришлось вмешаться. Я мягко, но твёрдо сказал, что лучше остановиться, сделать привал, перевести дух. Татьяна, в отличие от всех, выглядела… довольной.
Она улыбалась во весь рот, как человек, только что выигравший спор, хотя вокруг — слёзы, крики, красное лицо мужа. Я вежливо попросил её, глядя в глаза:
— Пожалуйста, давайте хотя бы до базы дойдём спокойно. Потом будете разбираться. Сейчас главное — безопасность.
Обычно это срабатывало. Люди стеснялись ругаться при гиде, воспринимали нас как нейтральную фигуру. Но Татьяна посмотрела на меня холодно и чётко выдала:
— Закрой рот, сопляк. А то попрошу мужа выбить тебе зубы.
Всё вспыхнуло с новой силой. Дочь снова зарыдала, сын бросился её утешать, муж повернулся к жене:
— Да что в тебя вселилось?!
Мне пришлось буквально встать между ними, разводя по разным сторонам. На какое‑то время все замолчали. Мы продолжили путь. Лес снова стал тихим, только хруст веточек под ногами. И тут я услышал за спиной крик, полный животного ужаса. Я обернулся.
Татьяна стояла прямо перед мужем. В руке — большой камень. По выражению лиц и позам было ясно: секунду назад она пыталась разбить ему этим камнем лицо.
Сын с дочерью успели отреагировать: они вдвоём повалили мать на землю, вырвали камень. Она брыкалась, пыталась укусить, когтями царапалась, шипела, как зверь.
— Держите её! — крикнул я мужу. — Не дайте ей убежать в лес.
Муж, трясясь, опустился рядом, удерживая её плечи. Я бросил рюкзак, сказал, что бегу за помощью, и рванул обратно к базе. Добежал за двадцать с небольшим минут. Лёгкие горели, как будто я выдохнул их наружу. Нам дали квадроцикл с носилками — специальный медэвак-прицеп. Я и коллега помчались обратно.
Татьяна уже не сопротивлялась. Лежала на земле, бледная, рядом — лужица рвоты. Она смотрела в одну точку и тихо повторяла:
— Прости… Простите… Я не знаю, что со мной… Я не помню…
Её перепады — от ярости до полного раскаяния — только сильнее убеждали меня: нужен врач, и срочно. Но врачей рядом не было. База вызвала санитарный вертолёт. Пока мы ждали его, сын отвёл меня в сторону, голос дрожал:
— Мне кажется… она сходит с ума.
Я пытался его успокоить:
— Психика за такую ночь гулять может серьёзно. Но люди не сходят с ума просто так за один лесной поход. Сначала — больница. Потом выводы.
Сам же вспоминал, как он рассказал: когда он обратился к ней «мама», Татьяна вдруг уставилась на него с непониманием — будто это слово ничего для неё не значило. Ему пришлось буквально напомнить ей, кто он ей.
Потом она схватилась за голову, начала всхлипывать, извиняться, говорить, что «не помнит, где она была». Тело без травм. Голова без шишек и порезов.
Поведение — как при тяжёлой травме мозга.
Когда прилетел вертолёт, винты били по воздуху так низко, что гнуло ветки.
Её погрузили на носилки, муж и дети поехали следом на машине. Я только сказал, что будем молиться за них. На этом наше участие закончилось.
Больше мы о Татьяне ничего не услышали. Ни звонка, ни письма, ни слова.
Слишком деликатная тема, чтобы самому искать контакты и спрашивать. Но каждый раз, когда я выхожу на тропу под вечер, перед глазами всплывает картинка: женщина просыпается ночью в палатке, босиком выходит в чёрный лес и… перестаёт быть тем человеком, которым была днём.
Психологи называют это «фугой» — редкое состояние, когда сознание отключается, а тело начинает жить само по себе. Как хождение во сне.
Может, с ней случилось что‑то подобное. Может, был удар по голове, которого мы не заметили. А может, что‑то ещё. Ответов у нас нет. Есть только ощущение, от которого до сих пор стынет кровь: в лесу можно потерять не только дорогу. Иногда там теряют себя.
То, что выглядело как обычный турист
Я работал проводником недалеко от горы Шаста уже три месяца, когда познакомился с Надей.
Я приехал в Калифорнию из Миннесоты, никого, кроме коллег, там не знал. У нас половина города — туристы: сегодня есть — завтра уехали. Чтобы найти «нормальных» людей, приходилось спускаться в городок внизу.
Мы встретились в баре, когда я смотрел матч «Викингов».
У Нади были тёмные глаза и улыбка, от которой у меня проваливался пол под ногами. Мы обменялись телефонами, несколько раз сходили в кафе, потом — на более длинные и «закрытые» свидания.
Она радовалась, что я работаю в лесу, но мне почему‑то в голову не приходило устроить свидание на тропе. Я чаще ездил к ней: у неё была квартира, кот, и, честно говоря, цивилизация иногда тоже нужна.
Поэтому идею приехать на Шасту и пройтись по моим тропам предложила она. Я обрадовался — и немного удивился, что не придумал такого сам.
Она любила природу. Я мог произвести впечатление: всё показать, рассказать, да ещё и провести время наедине, а не в толпе.
В тот день она приехала утром. Мы собрали небольшой пикник, доехали до начала тропы у Верхних Сэнд-Флэтс и углубились в лес. Я рассказывал ей всякие штуки из серии «это знают только местные»:
— Раньше старатели держали при себе маленьких зверьков — рингтейлов. Это не кошки, хотя их так и называли — «шахтёрские коты». Они что‑то среднее между лисой и белкой. Милые как черти. Старатели держали их не ради милоты, а чтоб крыс гоняли.
Я рассказывал про волков, которых снова ввели в экосистему, и как это помогло оленям. Про соколов, ныряющих на добычу со скоростью до 300 км/ч. Про хищные растения в окрестностях — кувшиночники. Про мацутакэ, редкий гриб, который японцы ценят выше золота. Чтобы он начал плодоносить, ему иногда нужно десятилетие, а то и век — пока грибница «подружится» с корнями сосен. Те, кто пытаются его расселить, делают это не для себя, а для внуков. Надя слушала с сияющими глазами. В какой‑то момент сказала:
— Обалдеть. Моему отцу бы здесь понравилось. Надо будет его как‑нибудь сюда привезти.
Я замолчал — наверное, впервые за весь маршрут. Оказалось, для неё я — из категории «того, кого показывают родителям». Для меня это было как маленькое внутреннее предложение: «Мне с тобой серьёзно». Мы поговорили о семьях, о прошлом. Это было, пожалуй, лучшее свидание в моей жизни: я делал то, что люблю, и радовал человека, который мне нравился. Потом наступил полдень, жара стала ощутимой, мы попивали воду из фляг одну за другой.
Неизбежное произошло: захотелось «по делам». Мы договорились: на тропе расходимся в разные стороны. Я — чуть влево, за кусты, она — вправо, вверх по склону, где площадка ровнее и подальше от тропы, больше приватности. Я закончил быстро. Вернулся на тропу, никого не увидел — что логично.
Подождал минуту. Другую.
— Надя? Всё окей? — крикнул я, поднявшись на склон, не заходя слишком глубоко, чтобы не нарушать её уединение.
Тишина. Я сам себе начал объяснять: «Ну не хочет человек отвечать, мало ли в какой она позе». Звучит глупо, но мозг ищет любое рациональное оправдание, лишь бы не паниковать. Я позвал ещё раз. Снова тишина. Тогда я поднялся выше, на ровную площадку, откуда уже открывался вид на лес.
Надя должна была быть где‑то там, за первыми деревьями. Но её не было.
Секундой позже я услышал её крик. Это был не вскрик от боли — это был крик ужаса. От которого у меня похолодело между лопаток. Инстинкт толкнул вперёд, но другая часть меня одёрнула: оружие.
Я всегда брал с собой пистолет в горы. Надя об этом не знала: она ненавидела всё, что связано с оружием. Я не хотел её лишний раз нервировать, поэтому не упоминал этого. Сейчас я был готов благодарить все высшие силы, что взял его.
Я бросился к рюкзаку, пару секунд трясся, пытаясь нащупать молнию отделения. Перекинул через плечо кобуру и побежал на крик.
— Надя! — орал я, пробираясь между деревьями. — Надя!
Ответа не было. Только второй крик и обрывок стонов. Я увидел их. Надя лежала на земле, её волосы были намотаны на руку мужчине, который тащил её по мху. Она пыталась упереться ногами, но была полубессознания.
Самое страшное было то, что он… выглядел обычным. Синяя футболка, бежевые шорты, трекинговые ботинки, весёлые разноцветные носки.
Так мог выглядеть любой турист в наших горах. Никакой маски, никаких тату в виде черепов, никакой «классической» внешности монстра. Просто «чувак с тропы». Наши взгляды встретились. В его глазах было то, что я хотел увидеть — страх.
«И правильно, — подумал я. — Тебе и надо бояться». Я поднял пистолет и заорал:
— Отпусти её! Живо!
Он остановился, уставился на меня, тяжело дыша. И… потащил её дальше. Ещё сильнее. Он понимал, что вдвоём мы его догоним. Но почему‑то не отпускал волосы, не пытался бежать отдельно. Будто был одержим идеей утащить именно её, во что бы то ни стало.
В кино такие сцены выглядят чётко: герой целится, стреляет — злодей падает. В жизни всё иначе. Я навёл мушку ему в грудь. Метраж смешной, промахнуться сложно. Я уже чувствовал железо под пальцем, собирался нажать — и… не смог. В голове заорал другой голос: «Не стреляй, заденешь её!» Шанс попасть в Надю был ничтожным, но не нулевым. Именно этот ноль и парализовал меня.
Я застыл. Боевой пистолет в руках — и полный ступор. Мужик увидел это в моих глазах. Увидел, что главное оружие в эту секунду — мой страх. Он не ухмыльнулся, не бросил вызов. Просто дёрнул Надю сильнее и, не выпуская волосы, пошёл дальше, вглубь леса. Я всё ещё не мог нажать курок по нему. Но мог — по воздуху. Я поднял ствол выше и выстрелил над его головой.
Хлопок разнёсся по склону, эхо отдалось в горах. Он дёрнулся, обернулся ко мне — глаза уже полные паники.
— Ещё шаг — следующий выстрел в тебя, клянусь! — крикнул я. И, на удивление, прозвучало это уверенно.
Это сработало. Он наконец разжал пальцы, волосы выскользнули. Надя осела на землю. Мужик развернулся и побежал прочь, петляя между деревьями. Я бросился к Наде. Она была в сознании наполовину. На подбородке и по шее стекала кровь — разбита внутренняя сторона щеки, губа. Глаза метались, как у зверя, пойманного в капкан. Я подтащил её обратно к тропе, усадил, дал воды. Она сперва только рыдала, извинялась, благодарила, снова извинялась. Я говорил:
— Всё. Он ушёл. У меня есть оружие. Но нам нужно выдвигаться к машине. Чем быстрее — тем лучше. Пока он не сообразил вернуться с чем‑нибудь посерьёзнее.
Связь там была плохая, сигнал прыгал. Вызвать помощь сразу — не получилось. Мы двинулись вниз, к месту, где ловил хоть один оператор. По дороге, между встрясками и остановками, Надя рассказала, что произошло.
Она отошла подальше, чтобы спрятаться за деревьями. Сняла шорты, присела. В этот момент услышала шаги совсем близко. Она замерла. Когда я позвал, она не ответила — боялась, что звук приведёт «источник шума» прямо к ней.
Через секунду за спиной — тяжёлые быстрые шаги. Она обернулась и увидела силуэт. Удар по лицу — первая вспышка боли, она закричала. Второй удар выключил её на какое‑то время, но не так надолго, как хотелось бы нападавшему. К тому моменту я уже шёл к ней.
К счастью, обошлось: у неё не оказалось перелома челюсти — только сильный ушиб и рваная рана внутри щеки. Несколько швов, синяки — и долгий страх.
Мы отнесли её в больницу, потом поехали в полицию Шасты.
Писали заявление, описывали нападавшего, тот самый синий футболочный «среднестатистический» турист.
Через несколько дней полиция позвонила:
— Мы задержали человека. Приедете опознать?
Мы приехали. На фото — мужчина с богатой историей насилия, похожий по комплекции. Но не Тот. Мы оба сказали «нет».
Надю ещё долго мучили сны: ей мерещилось его лицо в толпе, в окне автобуса, в магазине. Мы говорили ночами. Я был рядом всегда, когда мог. Парадоксально, но именно это событие нас склеило так, как не склеил бы ни один идеальный пикник.
С тех пор прошло почти семь лет. Мы до сих пор вместе. И в этом году я наконец сделаю то, что должен был сделать давно: спрошу, выйдет ли она за меня. И я буду защищать её всю оставшуюся жизнь, как тогда у подножия Шасты.
------------
✅ Смотри видео ВКонтакте
Перейти👉 https://vkvideo.ru/@misticheskie_rasskazy
------------
-
-
------------
страшные истории, реальные страшные истории, дикая природа, проводник, лесной гид, лес, кемпинг, нападение в лесу, пропажа в лесу, странное поведение, психическое расстройство, гора Шаста, Оклахома, ночёвка в палатке, выживание, хоррор, ужасы, истории на ночь, крипипаста на русском, жуткие истории, страшилки, рассказы на дзен, читать истории дзен, дзен литература, дзен страшилки,