— У тебя было пятнадцать лет, чтобы с ним нормально поговорить, Маш! Пятнадцать! — Денис размахивал руками так, будто эти годы можно было стряхнуть с рукавов и кинуть ей под ноги. — И вдруг — бац: квартира, мастерская, счёт. Это что, лотерея для родственников?
Маша стояла у окна и смотрела на двор, где чья-то собака методично делала вид, что не слышит хозяина. На стекле отражались Денисовы руки, его губы, его привычка говорить так, будто он не спорит, а “воспитывает”.
— Он был моим дядей. Не “лотерея”, Денис. И не “бац”. Я узнала об этом вчера так же, как и ты.
— Ну конечно. Ты всегда “узнаёшь” в последний момент, — Денис сделал голос мягче, и от этой мягкости у Маши свело скулы. — А теперь ты хочешь сказать, что он всё это оставил тебе просто так? Ничего не попросил? Не намекнул? Ты с ним даже не виделась толком. Или… виделась?
— Ты сейчас серьёзно? — Маша медленно повернулась. — Ты спрашиваешь меня, “или… виделась”, как будто я тайно жила на два города?
— Я спрашиваю, потому что это странно, — Денис сел на край дивана, будто в суде занял “нейтральную позицию”. — У нас есть кредиты. Ипотека. Твой офис. Моя работа. И тут появляется мастерская. Старая недвижимость — это деньги, Маш. Это шанс.
— Это ответственность.
— Ответственность? — он рассмеялся коротко, сухо. — Ты сама слышишь, что говоришь? Это же не мешок цемента. Это актив.
“Актив”. Слово, которое Денис научился произносить с той интонацией, с какой некоторые произносят “счастье”. Маша помнила, как он когда-то говорил “мы”. “Мы купим”, “мы съедем”, “мы справимся”. А потом “мы” распалось на “я хочу” и “ты должна”.
— Там долги, — спокойно сказала она. — Там старое здание. Какие-то гаражи. Мастерская, где работают люди, которым нужна эта работа. И ещё куча бумажной возни. Это не подарок, Денис.
— Да всё в России “бумажная возня”, — отмахнулся он и тут же уткнулся в телефон. — Сейчас посмотрим… как быстро это оформляется… как…
Маша знала, что он ищет. Он всегда искал “как быстро”, “без лишних вопросов”, “обойти”. Когда-то это казалось предприимчивостью. Теперь — было похоже на вечную попытку схитрить со всем миром, а потом удивляться, что мир не хлопает в ладоши.
— Ты даже не спросил, как я себя чувствую, — сказала она.
— Маш, ну не начинай. Конечно, я спросил бы. Просто… — Денис поднял глаза и улыбнулся своей фирменной улыбкой “я всё равно прав”. — Ты же понимаешь, это шанс. И ты одна не разберёшься. Там мужики, документы, ремонт. Давай по-человечески: оформляем, продаём, закрываем кредиты, берём что-нибудь нормальное… домик, например. За городом. Ты всегда хотела воздух.
— Я хотела воздух, — кивнула Маша. — Но не такой, который ты потом сдашь в аренду “под праздники”.
Он обиделся мгновенно, как обижается человек, который привык, что его желание — это здравый смысл.
— То есть ты уже решила? — Денис встал. — Ты уже “сама”?
— Я ещё ничего не решила. Я только знаю, что я не буду принимать решения из-за твоей паники.
— Это не паника. Это расчёт.
— Это страх, что мимо пройдёт выгода.
Денис шагнул ближе, и голос у него стал плотным, низким — “взрослым”.
— Слушай сюда, Маш. Мы семья. И если у тебя есть что-то, что может помочь нам — ты обязана…
— Я никому ничего не обязана, — перебила она так резко, что сама удивилась своей уверенности. — Особенно после того, как ты последние два года живёшь так, будто я — приложение к твоей жизни.
Он замер. Пауза повисла в комнате, как мокрое полотенце: вроде мелочь, но раздражает.
— “Приложение”? — переспросил Денис. — Ты это сейчас придумала?
— Нет. Я это наконец-то поняла.
Он взял куртку, ключи, телефон — три предмета, без которых он не выходил из дома, как будто это “паспорт личности”.
— Ладно. Понял. Ты решила стать хозяйкой жизни. Посмотрим, как ты будешь справляться. А я… я тебе помогал, между прочим. Я рядом был.
Маша посмотрела на него и вдруг отчётливо увидела: он правда верит, что “рядом” — это когда физически присутствуешь в квартире и периодически спрашиваешь “что на ужин”.
— Рядом ты был. Только не со мной, — сказала она. — Ты был рядом со своим удобством.
Денис хлопнул дверью так, будто надеялся, что от этого хлопка у Маши в голове всё встанет на место.
Но в голове у Маши, наоборот, стало тихо. И от этой тишины было страшно и облегчённо одновременно.
На следующий день Маша поехала к нотариусу. Контора была в доме с фасадом, который старательно притворялся “историческим”, хотя на самом деле просто давно не видел ремонта. Внутри — светлый коридор, таблички, листочки “в бахилах”, и неизменный запах канцелярии: бумага, тонер, чужой чай с лимоном.
Секретарь принесла кипу документов, два раза предложила чай и в третий раз посмотрела так, будто Маша оскорбила учреждение отказом.
— У вас завтра встреча с управляющим мастерской, — сказала секретарь буднично, как будто сообщала расписание кружка по вязанию. — Он хотел бы обсудить судьбу помещения.
— Ага, — Маша расписалась в очередном месте, где требовалась её подпись. — Конечно хотел бы.
По дороге назад она не удержалась и свернула к мастерской. Не потому что “надо”, а потому что зудело внутри: если она сейчас не увидит, что ей досталось, она начнёт представлять то склад, то дворец, то склад-дворец.
Мастерская стояла между двумя многоэтажками, как старый родственник на семейной фотографии: не убрать, но и в интерьер не вписывается. Дверь деревянная, ступени кривые, на фасаде облезшая вывеска с буквами, которые держались из упрямства.
Внутри пахло древесиной, клеем и чем-то неожиданно домашним. Не “богатством” — точно. Скорее, привычкой работать.
— О! — раздался голос из-за стеллажей. — А вот и наша новая хозяйка.
Вышел мужчина лет шестидесяти, сухой, подвижный, с седыми бакенбардами и в свитере, который явно видел больше зим, чем некоторые люди — отпусков.
— Я не “хозяйка”, — сказала Маша и почему-то улыбнулась. — Я пока просто… человек с бумажками.
— Бумажки — это у нотариуса, — отрезал он. — А здесь — работа. Я Семён Аркадьевич. Управляющий, завхоз, грузчик, дипломат и иногда психолог. По настроению. Вы Маша?
— Да.
— Тогда давайте сразу по-честному. Ваш дядька был мужик непростой. Любил порядок и терпеть не мог, когда кто-то приходит с идеями “давайте всё сдадим”. У нас тут люди. Инструменты. Заказы. Всё это можно поднять, если не устроить тут праздник лёгких денег.
Маша прошлась взглядом по мастерской. У верстака работал пожилой мужчина в очках; двое молодых таскали какие-то панели, ругались вполголоса и явно были между собой на “ты”, но с уважением. На стене висели старые фотографии: двери, лестницы, резные наличники. И чья-то подпись маркером: “Не трогай — доделаю”.
— Я не хочу превращать это в… торговый объект, — сказала Маша. — Но я пока не понимаю, что делать.
Семён Аркадьевич посмотрел на неё пристально, как смотрят люди, которые привыкли отличать “говорит красиво” от “будет держать слово”.
— Понимать будете по ходу. Вопрос один: вы с нами или с тем вашим мужем, который наверняка уже решил, куда “пристроить” помещение?
Маша усмехнулась.
— Он ещё вчера пытался прикинуть, “как быстро”.
— Ну вот. Быстро у нас только пыль оседает, — сказал Семён Аркадьевич. — Остальное — медленно и руками.
— Я… — Маша замялась. — Я живу в Москве. Работа.
— Ага. Работа. У всех работа. У нас тоже, — он кивнул на верстаки. — Смотрите. Если вы сейчас не решите, что мастерская живая, её решат “за вас”. И обычно это делает не судьба, а самые шустрые. И поверьте, они шустрые не для вашего счастья.
— Я поняла.
— Тогда приезжайте завтра. Сядем, цифры посмотрим. И не бойтесь. Мы не кусаемся. Мы иногда только ворчим, но это от честности.
Маша вышла на улицу, вдохнула холодный воздух двора, услышала, как где-то хлопают багажником, как кто-то кричит ребёнку “не лезь”, и поймала себя на странной мысли: здесь, среди облезлых ступенек и запаха дерева, ей спокойнее, чем дома.
Денис встретил её вечером с выражением человека, который уже успел превратить её отсутствие в личную трагедию.
— Ну? — спросил он и сделал вид, что говорит легко. — Ты была у нотариуса? Сказали, сколько там? И когда можно… ну, начать?
— Я была, — Маша сняла обувь, поставила сумку. — И я была в мастерской.
— Ага! — Денис торжествующе поднял палец. — И как там? Понравилось? Романтика? Опилки? Мужики в фартуках? Ты же любишь эти… “атмосферные места”.
— Там люди работают, Денис. Не “атмосфера”.
— Люди везде работают, — пожал плечами он. — Вопрос, сколько это стоит.
Маша посмотрела на него и ощутила, как усталость поднимается изнутри, как вода в чайнике: тихо, но неизбежно.
— Ты помнишь, как мы начинали? — спросила она вдруг.
— О, начинается, — Денис закатил глаза. — Сейчас будет “мы спали на матрасе”.
— Да. Мы спали на матрасе. И ели из одной тарелки. И мне казалось, что ты можешь всё. А потом ты научился обходить. Сначала “систему”, потом меня. И знаешь, что самое неприятное? Ты даже не считаешь это проблемой.
Денис прищурился.
— Ты опять драматизируешь. Ты всегда так. У тебя талант превращать любую возможность в нравственный экзамен.
— А у тебя талант превращать любую жизнь в проект “как мне удобнее”.
Он подошёл ближе, попытался взять её за руку. Раньше она бы оттаяла. Сейчас рука осталась на месте, как чужая вещь.
— Маш. Я не враг тебе. Я просто… я хочу, чтобы нам было лучше. Чтобы ты не тянула на себе всё одна. Я могу помочь. Я могу всё организовать. Найти людей. Продать. Закрыть кредиты. Мы же устали, Маш.
— Я устала, — поправила она. — Ты — нет. Ты просто хочешь, чтобы стало легче тебе.
— Да что ты всё делишь! — вспыхнул он. — Ты… ты стала какая-то… чужая.
— Я стала собой, — сказала Маша. И сама удивилась, как легко это произнеслось.
Денис замолчал, потом сел, будто внезапно вспомнил, что он тоже “уязвим”.
— Ты из-за этого хочешь уйти? — спросил он тихо. — Из-за мастерской?
— Не из-за мастерской, — Маша покачала головой. — Из-за того, что ты неделю не проживёшь, чтобы не придумать, как кого-то обойти. Я рядом с тобой всё время чувствую себя… как мост. Через меня ты переходишь туда, где тебе весело, удобно, легко. А я остаюсь стоять.
Он нервно усмехнулся.
— Ты так говоришь, будто я тебя использовал.
— А разве нет?
Денис поднялся резко, как будто его укусили.
— Слушай. Ты без меня пропадёшь. Ты думаешь, что ты такая самостоятельная? Да ты даже лампочку…
— Я научусь, — спокойно сказала Маша. — Я уже учусь. И знаешь… мне даже интересно.
Он хотел что-то сказать, но слова, кажется, застряли. Он сделал то, что делал всегда, когда проигрывал разговор: начал повышать градус.
— Я тебе не позволю! — выпалил он. — Ты моя жена. У нас семья.
— Семья — это когда есть уважение, — сказала Маша. — А у нас есть только привычка.
Она пошла в спальню, достала чемодан. Не театрально, без пафоса — просто как человек, который наконец перестал спорить с собой.
— Ты что делаешь? — Денис пошёл за ней.
— Собираю вещи.
— Куда?
— Туда, где мне будет тихо.
— Ты сумасшедшая.
— Возможно, — кивнула Маша. — Но знаешь, в этом сумасшествии есть порядок. Я ухожу.
Он стоял в дверях, и в этот момент был похож не на обиженного мужа, а на человека, у которого забирают “план”.
— Ты пожалеешь, — сказал он.
— Я уже жалею. Только не о том, о чём ты думаешь.
Через три дня Маша уехала. Без сцен. Без слёз в аэропорту. Она оставила ключи на столе и записку на одном листке: “Не ищи во мне выгоду”.
Он не звонил. Только ночью пришло сообщение:
“Жаль, что ты выбрала доски и гвозди вместо жизни”.
Маша прочитала и усмехнулась.
— Вот именно, — сказала она вслух в пустой комнате съёмной квартиры на окраине Петербурга. — Я выбрала жизнь.
Телефон зазвонил утром, когда Маша пыталась понять, где в этой новой квартире включается горячая вода: кран был один, но характер у него был как у чиновника — “всё по настроению”.
— Машенька, привет! — голос Тамары Львовны звучал бодро, уверенно, как будто она не влезает в чужую жизнь, а проводит плановую проверку. — Я решила к тебе приехать. На пару деньков. С чемоданчиком. Маленьким.
Маша закрыла глаза.
— Зачем?
— Как зачем? — искренне удивилась Тамара Львовна. — Ты же одна там. Я волнуюсь. И вообще… Денис ходит как потерянный. Я должна разобраться, что ты натворила. Плюс… — она сделала паузу, будто готовила козырь. — Я привезу домашнее. Чтобы ты тут не питалась непонятно чем.
— Тамара Львовна, я в порядке, — Маша попыталась говорить ровно. — И сейчас не лучший момент.
— Лучший момент — это когда семья рядом, — отрезала свекровь. — Я уже билет взяла. Ты же не выгонишь женщину, которая тебе почти как… ну, родной человек.
“Почти как”. В этих словах было столько “почти”, что хотелось открыть окно.
— Ладно, — сказала Маша. — Приезжайте.
Тамара Львовна появилась на следующий день рано утром — в меховой кепке, ярком шарфе и с видом человека, который приехал не “в гости”, а “навести порядок”. Чемоданчик действительно был маленький. А вот сумок — три.
— Ну и райончик, — сказала она, оглядев подъезд. — Романтика. Прямо молодость вспомнила. Только тогда у нас хотя бы лифт работал.
Маша молча поднялась с ней на этаж, открыла дверь, провела в кухню.
— Ну… — Тамара Львовна осмотрелась. — Скажем так: ты устроилась скромно. Слишком скромно. Женщине нужно гнездо, Маш. Даже если она решила “поиграть в независимость”.
— Я не играю, — сказала Маша, ставя чайник. — Я живу.
— Да-да, — свекровь села, сложила руки. — И сколько ты так “поживёшь”? Неделю? Месяц? Денис говорит, ты упёрлась из-за наследства.
Маша повернулась к ней.
— Денис говорит много. Это его талант.
— Не уходи от ответа. Ты планируешь возвращаться?
— Нет.
— То есть ты правда решила разрушить семью? — Тамара Львовна произнесла “разрушить” так, будто Маша уронила памятник.
— Семья разрушилась не вчера, — спокойно сказала Маша. — Просто вчера я перестала делать вид, что всё нормально.
— Ой, Маш, не надо этих современных словечек, — свекровь махнула рукой. — “Перестала делать вид”… У вас всё время какие-то “триггеры”, “личные пространства”… А жизнь — она простая. Мужик должен быть накормлен, дома должен быть порядок, и женщина должна быть мудрее.
— Мудрее — это молчать, когда тебя не слышат? — спросила Маша. — Или улыбаться, когда над тобой шутят?
— Денис шутит! — возмутилась Тамара Львовна. — Он весёлый. Это достоинство.
— Весёлый — не значит надёжный.
Свекровь наклонилась вперёд.
— Ты хочешь сказать, что мой сын ненадёжный?
— Я хочу сказать, что ваш сын привык, что мир ему должен, — Маша говорила медленно, чтобы не сорваться. — И вы его этому научили. Ему всегда подстилали. Всегда “ой, он устал”, “ой, он занят”, “ой, он не умеет”. А потом он вырос — и решил, что женщина рядом тоже обязана подстилать.
— Ах вот как! — Тамара Львовна вспыхнула. — Значит, это я виновата? Конечно! Всегда мать виновата! А ты у нас кто? Святая? Ты же тоже… Ты же с характером, Маш. Денис тебя терпел!
— Терпел что? — Маша подняла брови. — Что я работала? Что я хотела разговаривать по-взрослому? Что я не хотела превращать свою жизнь в обслуживание его настроения?
Свекровь резко встала.
— Ты неблагодарная! Я вам помогала! Я вам… я вам…
— Вы помогали, чтобы контролировать, — тихо сказала Маша. — Это разное.
Тамара Львовна замерла. Потом медленно села. На секунду в её лице мелькнуло что-то человеческое — усталость, одиночество, страх быть ненужной. Но она быстро заменила это на привычную броню.
— Ладно. Я поняла. Ты решила строить новую жизнь. Только помни: мир жестокий. И одна ты не справишься.
Маша улыбнулась — не зло, а устало.
— Я уже справляюсь. Самое сложное я сделала: я перестала ждать, что меня спасут.
На третий день Тамара Львовна “случайно” оказалась рядом с мастерской. Конечно, случайно. В Петербурге всё случайно, особенно если человеку очень надо.
Маша как раз пыталась разобраться с накладными, а Семён Аркадьевич ругался с принтером.
— Он издевается, — сообщил он. — У него, видимо, личная неприязнь к документам.
— У него просто характер, — сказала Маша. — Как у людей.
В этот момент дверь распахнулась, и в мастерскую вошла Тамара Львовна, как входят люди, уверенные, что их здесь ждали.
— Ну здравствуйте, — сказала она и огляделась так, будто выбирала, где тут “главный”. — Я мать Дениса.
Семён Аркадьевич вытер руки о тряпку и посмотрел на неё как на явление природы.
— И что? — спросил он.
Тамара Львовна даже опешила: обычно на “я мать” люди реагируют иначе — хотя бы уважительным испугом.
— Как “что”? — свекровь приподняла подбородок. — Я пришла поговорить. Это всё… — она обвела рукой мастерскую, — вам не нужно. Маше не нужно. Это баловство. Это хлопоты. А Денис… Денис в этом разбирается. Он сможет правильно распорядиться.
— Вы хотите сказать “продать”, — уточнил Семён Аркадьевич.
— Я хочу сказать “разумно”, — отрезала она.
— У нас тут разумно так: кто работает — тот и решает, — спокойно сказал Семён Аркадьевич. — А кто приходит рассказывать, как чужим распорядиться, тот обычно боится заняться своим.
Тамара Львовна покраснела.
— Вы хам!
— Я честный, — пожал плечами он. — Вам, наверное, непривычно.
— Я сейчас Маше всё скажу! — свекровь повернулась к Маше. — Ты слышишь, как с нами разговаривают? С семьёй твоего мужа?
— Тамара Львовна, — Маша подняла глаза от бумаг. — Вы сейчас стоите в мастерской, которая мне досталась по наследству, и уговариваете отдать её Денису. И вы ещё спрашиваете, “как с вами разговаривают”?
Свекровь открыла рот, закрыла, снова открыла — и сказала то, что было у неё внутри с первого дня:
— Ты его сломала.
Маша встала.
— Нет. Я просто перестала быть удобной.
Тамара Львовна вышла, хлопнув дверью так, будто мастерская была её личной обидой.
Семён Аркадьевич посмотрел на Машу.
— Держитесь, — сказал он просто. — Они всегда сначала давят на стыд. Потом на жалость. Потом на страх. А вы держитесь на фактах. Факты — крепче.
Маша кивнула и вдруг ощутила благодарность — не романтическую, не “ах, меня спасли”, а взрослую: рядом оказался человек, который не пытается ею управлять.
На третьей неделе в мастерской появился мужчина в пиджаке такого цвета, как будто он очень хотел казаться солидным, но не успел обновить представления о солидности. В руках — кожаный портфель, лицо — “я здесь главный”.
— Добрый день, — сказал он. — А директор у вас есть?
— Есть, — ответил Семён Аркадьевич. — Только она сейчас руками занята.
Маша вытерла ладони, вышла из-за верстака.
— Директор — я.
Мужчина на секунду растерялся, потом быстро вернул себе выражение “всё равно”.
— Михаил Аркадьевич, — представился он. — Я представляю интересы гражданина Ковалёва Дениса Викторовича. Это ваш супруг, насколько мне известно.
— Пока юридически — да, — спокойно сказала Маша. — По жизни — нет.
— Тем не менее, — мужчина открыл портфель, достал бумаги, — ваш супруг считает, что имеет право на долю. Всё, что нажито в браке…
Маша подняла брови.
— Вы сейчас хотите прочитать мне лекцию?
— Я хочу обозначить позицию, — сухо ответил Михаил Аркадьевич. — Мой доверитель утверждает, что он вкладывался, поддерживал, помогал…
— Чем? — спросила Маша. — Советом “давай быстрее”? Или тем, что говорил “ты же умная, разберёшься”?
Мужчина сделал вид, что не слышит сарказм.
— В любом случае, он готов решать вопрос мирно. Он предлагает…
— Он предлагает забрать то, что ему не принадлежит, — перебила Маша. — Мирно.
Михаил Аркадьевич напрягся.
— Не стоит говорить в таком тоне. В суде…
— В суде я буду говорить ещё спокойнее, — сказала Маша. — Потому что в суде у меня будут документы. А у вашего доверителя — только привычка брать.
— Вы уверены, что суд будет на вашей стороне? — прищурился мужчина.
— Я уверена, что наследство не делится как совместно нажитое, — сказала Маша. — И вы это знаете.
Михаил Аркадьевич на секунду опустил взгляд, словно проверял, не выпала ли у него из портфеля совесть. Потом собрал бумаги.
— Я передам вашу позицию, — сказал он и ушёл, сохраняя лицо человека, который “ещё вернётся”.
Семён Аркадьевич присвистнул.
— Красиво вы его. Без крика. Это самое обидное для таких — когда их не боятся.
Маша улыбнулась.
— Я просто устала бояться.
Через несколько дней Маша вышла из мастерской и увидела Дениса. Он стоял у входа в светлом пальто и держал в руках цветок — один, как будто решил, что экономия тоже может быть романтикой.
— Привет, — сказал он и улыбнулся так, будто они просто поссорились из-за бытовой мелочи.
— Привет, — ответила Маша.
— Ну ты даёшь, — Денис посмотрел вокруг. — Реально здесь живёшь? Прямо вот так? С этими… панелями?
— Я здесь работаю.
— Маш, ну… — он сделал шаг ближе. — Давай нормально. Ты устроила из всего этого спектакль. Маму мою… ну ты поняла. Юристов. Всё как будто я враг.
— Ты не враг. Ты просто человек, который всегда выбирает себя, — сказала Маша. — А я больше не хочу быть фоном.
Денис вздохнул, сменил тон на “искренний”.
— Я скучаю. Правда. Мне без тебя не то. Смешно, но… — он усмехнулся, — даже дома тише стало. Никто не ворчит. Никто не спрашивает, где я был. И знаешь… мне это не нравится.
— Потому что тишина без ответственности — это пустота, — сказала Маша. — А я теперь люблю тишину. Только другую.
— Ты изменилась, — Денис нахмурился. — Ты стала… жёсткой.
— Я стала честной.
— Я могу измениться, — быстро сказал он, как будто выучил эту фразу в каком-то тренинге. — Я понял. Я был… ну да, был не прав. Но мы же можем всё исправить.
Маша посмотрела на него внимательно, без злости.
— Денис, скажи честно: ты хочешь меня или ты хочешь то, что я теперь “имею”?
Он открыл рот, закрыл. Потом сказал:
— Я хочу нас.
— “Нас” у тебя всегда означало “как мне удобно”, — мягко ответила Маша. — А мне надо иначе.
— Ты думаешь, тебе там кто-то нужен? — Денис вдруг разозлился. — Эти мужики? Этот твой… управляющий? Да они тебя используют. Ты для них — кошелёк.
— Забавно, — сказала Маша. — Это ты сейчас переживаешь, что меня используют?
Денис покраснел.
— Я просто… я не хочу, чтобы ты разрушила себе жизнь.
— Я как раз её собираю, — ответила Маша. — По частям. И да, иногда это грязно. Иногда шумно. Но это моё.
Он сжал цветок так, что стебель треснул.
— Ты всё равно одна не вывезешь, — сказал он почти зло. — Поймёшь потом.
— А ты всё равно не поймёшь, почему я ушла, — сказала Маша. — Потому что ты не умеешь смотреть на человека, если от него нельзя получить бонус.
Денис бросил цветок в ближайшую урну.
— Ладно. Раз ты так — будет по-взрослому, — сказал он. — Суд.
— Пусть, — кивнула Маша. — Я тоже хочу по-взрослому. Без спектаклей.
Он ушёл, и в этот раз его шаги по снегу звучали не как угрозы, а как досада.
Повестка пришла быстро. Денис, конечно, действовал “оперативно”. Быстрее он делал только одно: находил оправдания.
В день суда Маша проснулась рано. В голове было ясное, холодное спокойствие. Как будто внутри включили свет, и стало видно, где лежит правда, а где — привычка терпеть.
В коридоре суда было душно и шумно. Люди сидели на лавках, кто-то спорил, кто-то шептал, кто-то смотрел в телефон с видом “мне всё равно, но я здесь”.
Денис пришёл уверенный, как на встречу с приятелем. Пиджак, улыбка, лёгкая походка.
— Ну что, Маш? — сказал он почти дружелюбно. — Давай без истерик.
— Давай без вранья, — ответила Маша.
Он усмехнулся, но в глазах мелькнуло раздражение: ему не нравилось, что она говорит коротко и не оправдывается.
Когда их вызвали, Денис сразу включил “образ”.
— Уважаемый суд, — сказал он, и даже голос сделал чуть ниже, — я считаю, что имею право на долю. Мы были в браке. Я поддерживал супругу. Я был рядом. Я помогал ей морально. И вообще, мы вместе строили жизнь.
Маша слушала и думала: “Как легко он говорит ‘мы’, когда речь о том, что можно забрать”.
Судья посмотрел на Машу.
— Ваша позиция?
Маша встала.
— Позиция простая. Имущество получено по наследству. Это подтверждается документами. В совместное имущество оно не входит. Брак у нас формально, но фактически мы давно не живём вместе. — Она сделала паузу и добавила, уже глядя не на судью, а на Дениса: — А что касается “моральной поддержки”… я не знаю, как это измеряется. Но если “моральная поддержка” — это звонки поздно вечером с просьбой срочно придумать ужин для гостей, то да, поддержка была активная.
Денис вскочил.
— Это низко! — прошипел он.
Судья поднял руку.
— Порядок в зале.
Маша продолжила ровно:
— Единственное, что мы действительно “нажили вместе”, — это моя усталость. Но её я вам, Денис, тоже не отдам. Я наконец-то от неё избавляюсь.
Денис побледнел. Он явно не ожидал, что она будет говорить так спокойно, так точно, без крика. Он всегда думал, что сила — это громкость. А сила оказалась в тоне.
Юрист Дениса попытался что-то возразить, но документы были документами. Судья удалился, вернулся и огласил решение. В пользу Маши.
В коридоре Денис догнал её.
— Ты довольна? — спросил он, и в голосе было что-то детское — обида, злость и растерянность.
— Я спокойна, — ответила Маша.
— Ты меня выставила… — он сглотнул. — Ты меня унизила.
— Нет, Денис, — сказала Маша. — Я просто перестала тебя прикрывать.
Он хотел сказать что-то ещё, но вдруг понял, что любые слова сейчас будут выглядеть как попытка вернуть контроль. И это понимание его добило сильнее, чем решение суда.
Развод оформился позже — без драматических сцен. Денис пытался писать “как ты могла”, потом пытался изображать равнодушие, потом снова пытался “поговорить”. Всё это было похоже на старую пластинку, которую поставили не на ту скорость: слова знакомые, а смысла уже нет.
В мастерской постепенно стало больше порядка. Семён Аркадьевич ворчал меньше — значит, доверял больше. Появились новые заказы. Маша научилась отличать хорошую древесину от “вроде нормальной”, научилась говорить с людьми не “офисным” голосом, а человеческим. И самое странное — ей это нравилось.
Однажды вечером она задержалась одна. В мастерской было тихо, только где-то капала вода из крана, который “думал”. За окном шёл снег — первый за сезон. Маша подошла к окну, провела пальцем по стеклу и вдруг поймала себя на мысли: раньше в такие моменты она думала бы, что написать Денису, чтобы он не обиделся. А сейчас она думала, какие петли заказать для новых дверей.
Сзади послышались шаги.
— А у нас сегодня праздник, — сказал Семён Аркадьевич.
Он стоял с бутылкой дешёвого шампанского и двумя пластиковыми стаканчиками. Вид у него был торжественный, как у человека, который не часто празднует, но если празднует — то по делу.
— Что за повод? — спросила Маша.
— Развод ваш закончился, — сказал он. — Я сегодня слышал. Вы же теперь официально свободная. Это ведь вы хотели?
Маша взяла стаканчик, задумалась.
— Я хотела тишины, — сказала она. — А свобода… это уже бонус.
Семён Аркадьевич усмехнулся:
— Бонус — это когда у тебя в магазине карточка. А свобода — это когда ты перестаёшь врать себе.
Они чокнулись пластиковыми стаканчиками, и звук получился смешной — не праздничный, а такой, как будто два человека договорились: “Ну всё, хватит”.
Маша выпила глоток и вдруг почувствовала, как внутри расправляется что-то сжатое годами.
Она вспомнила Дениса, его фразу про “доски и гвозди”. И подумала: смешно, но он прав в одном — она выбрала не картинку, не удобство, не “как положено”. Она выбрала тяжёлую, иногда грязную, иногда упрямую правду.
А правда оказалась проще, чем казалось:
никому нельзя отдавать себя “в аренду” — ни за кольца, ни за кредиты, ни за обещания “я изменюсь”.
За окном падал снег. В мастерской пахло деревом. И никто не кричал.
И это было лучше любых красивых слов.
Конец.