В эти заброшенные земли не ходят за романтикой. Сюда ходят за деньгами, за странными артефактами, иногда — чтобы спрятаться от цивилизации. Я хожу уже пять лет потому, что больше ничего не умею. Я — наемник-одиночка, проводник по местам, которых нет на карте. Мой главный навык — чувствовать, когда нужно остановиться, а когда — бежать не оглядываясь.
Тот рейс был рутинным. Я возвращался из глубокого рейда с неплохим хабаром в экранированном контейнере. Путь лежал через цепочку вымерших поселков, которые природа и аномалии поглотили еще в первые годы после Катастрофы.
Погода испортилась к вечеру. Низкое, свинцовое небо набухло холодным дождем, переходящим в мокрый снег. Ночевать в лесу в такую погоду — верный способ подхватить гипотермию или нарваться на «местных обитателей», которых холод гонит к остаткам человеческого жилья. Мне нужно было укрытие с крышей и стенами.
На окраине мертвого поселка стоял старый сельский клуб. Типовая постройка середины прошлого века: колонны из силикатного кирпича, облупившаяся лепнина на фронтоне. Окна давно выбиты, двери сорваны с петель. Но крыша казалась целой, а внутри можно было найти сухой угол, защищенный от ветра.
Я вошел внутрь, держа оружие наготове. Луч тактического фонаря выхватил из темноты просторный вестибюль. На полу — слой битого стекла, старых афиш и осыпавшейся штукатурки, хрустящий под ботинками, как сухие кости. Пахло сырой плесенью и застарелой бетонной пылью.
Детектор аномальной активности на запястье молчал. Фон в норме. Я прошел в зрительный зал. Ряды деревянных кресел давно сгнили и обрушились, превратившись в труху. Сцена в глубине зала чернела провалом, обрамленным остатками бархатного занавеса, который теперь напоминал грязные, истлевшие лохмотья.
Я поднялся на сцену по скрипучим ступеням. Доски пола здесь были крепче, не прогибались под весом. Я уже собирался расстелить спальник в углу за кулисами, когда луч фонаря уперся в то, чего здесь быть никак не должно.
В центре сцены стояло пианино.
Не разбитое, не рассохшееся от сырости, каким должно было быть дерево, простоявшее десятки лет в неотапливаемом руинированном помещении. Это был черный, лакированный инструмент, массивный и мрачный, как надгробный памятник. На полированной крышке не было ни пылинки, она отражала свет фонаря как черное зеркало. Латунные педали тускло блестели, словно их недавно начистили.
Это было абсолютно неправильно. В этих краях такие сохранные вещи — это всегда ловушка. Либо это «обманка» — аномалия, маскирующаяся под предмет, либо чья-то очень плохая и опасная шутка.
Я медленно обошел инструмент по кругу, не опуская ствола. Никаких проволок, никаких растяжек. Никакого теплового излучения в инфракрасном спектре. Просто очень старое, неправдоподобно идеальное пианино посреди руин.
Я подошел к клавиатуре. Крышка была поднята. Белые клавиши из слоновой кости и черные из эбенового дерева выглядели идеально ровными, призывно поблескивая в луче света.
Любопытство — плохой напарник для бродяги. Но инстинкт опасности молчал, а разум требовал понять, с чем я имею дело. Я протянул руку в тактической перчатке и осторожно, самым кончиком пальца, нажал на крайнюю правую клавишу. «До» верхней октавы.
Клавиша мягко, с выверенным усилием утонула под пальцем. Молоточек внутри ударил по струне.
Звука не было.
Абсолютная тишина. Ни звона струны, ни гула резонансной деки, ни даже стука деревянного механизма. Словно звук был поглощен вакуумом еще до рождения.
Но в ту же секунду я почувствовал нечто иное.
Это была не боль. Это было резкое, мгновенное ощущение пустоты во рту. Словно крошечный вакуумный насос сработал в десне. Я инстинктивно провел языком по верхнему ряду зубов справа. И язык провалился в гладкую, пустую лунку.
Я отдернул руку от клавиши. Она беззвучно вернулась в исходное положение.
Я стоял, оглушенный, слушая тишину пустого зала. Ветер снаружи завывал в оконных проемах, но здесь, на сцене, воздух был плотным и неподвижным. Я сплюнул на ладонь в перчатке. В лужице слюны лежал белый, абсолютно здоровый резец с длинным, чистым корнем. Никакой крови, никакого осколка кости. Он просто выпал, как молочный зуб у ребенка.
И тут клавиша нажалась сама.
Та же самая, «До» верхней октавы. Она медленно, словно под пальцем невидимого пианиста, ушла вниз.
Тишина.
И снова то же ощущение — резкий хлопок пустоты, теперь слева. Я выплюнул второй зуб — клык.
Паника холодной волной ударила в затылок. Я попятился от инструмента. Это противоречило всему, что я знал о физиологии и физике. Но Территория плевала на мои знания. Между мной и инструментом установилась связь. Симпатическая магия, телесный резонанс — называйте как хотите. Клавиши стали продолжением моего тела. И кто-то начал на них играть.
Темп ускорился. Клавиши начали нажиматься одна за другой, выстраивая сложный, беззвучный аккорд.
Я зажал рот рукой, но это не помогало. Я чувствовал, как зубы один за другим покидают свои места. Это было не больно, и от этого становилось еще страшнее. Это было чувство абсолютного, хирургического нарушения целостности моего тела. Моляры, премоляры, резцы — они сыпались из меня в ладонь, стучали по перчатке, как град.
Невидимый пианист вошел в раж. Это был уже не простой перебор, это была сложная, быстрая мелодия. Мой рот превращался в пустую пещеру. Я чувствовал только солоноватый привкус металла — кровь все-таки пошла, но совсем немного, словно раны тут же затягивались.
Страх пересилил ступор. Если это продолжится, что будет, когда закончатся зубы? На чем он будет играть дальше? На фалангах пальцев? На позвонках?
Бежать. Единственный шанс — разорвать дистанцию. Выйти из зоны действия этой проклятой механики.
Я развернулся и, спотыкаясь, бросился прочь со сцены. Я скатился по ступеням, упал в проходе между рядами, поднялся и побежал к выходу, слыша только собственное хриплое дыхание.
За спиной, на сцене, пианино продолжало свой беззвучный концерт. Я чувствовал каждое нажатие, каждый аккорд отдавался новой пустотой во рту. Я бежал, выплевывая собственные зубы на ходу.
Я вывалился из дверей клуба в холодную, мокрую ночь. Упал лицом в грязный снег, пытаясь отдышаться.
Как только я пересек порог здания, процесс прекратился. Резко, в одну секунду. Словно обрезали невидимую нить.
Я лежал в грязи и боялся пошевелиться. Во рту было пусто и непривычно гладко. Я осторожно провел языком по деснам. Ни одного зуба не осталось. Тридцать два. Полный комплект. И никакой боли, только ноющий шок и вкус металла.
Я кое-как поднялся. Меня шатало. Я не стал возвращаться за вещами. К черту ночлег.
Я шел всю ночь, под ледяным дождем, пока не вышел к границе обитаемых земель.
В городе я сразу пошел в платную клинику. Стоматолог, пожилой опытный врач, долго смотрел на панорамный снимок моей челюсти. Он был в замешательстве. Он сказал, что никогда не видел ничего подобного: зубы были удалены с нечеловеческой, идеальной точностью, вместе с корнями, без малейшего повреждения костной ткани и десен. «Как будто их просто стерли из реальности», — сказал он. Он спрашивал, что случилось. Я сказал, что это последствия редкой болезни.
Лечение обошлось мне во все мои сбережения. Теперь у меня лучшие импланты — титан и керамика. Врач говорит, они крепче родных.
Я продолжаю ходить в заброшенные земли. Это моя работа, и я не умею жить иначе. Но теперь я знаю: есть места, где не помогут ни опыт, ни оружие, ни детекторы. Места, где ты — не охотник, а всего лишь инструмент в чьей-то чужой, непонятной игре.
И я больше никогда не захожу в старые клубы. И я ненавижу классическую музыку. Особенно фортепианные этюды.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#мистика #заброшенное #аномалия #страшныеистории