В коридоре городского онкологического диспансера было не протолкнуться. Пластиковые сиденья, прикрученные к стене, были заняты под завязку: на них сидели, поджав ноги, свесив головы, откинувшись на стену и прикрыв глаза. Те, кому мест не хватило, расположились кто как мог. Одна полная женщина средних лет прислонилась спиной к стене, другой мужчина в растянутой футболке стоял, широко расставив ноги, прямо посередине прохода, и всем, кто пытался пройти к следующему кабинету, приходилось его обходить, задевая сумками и локтями. Люди здесь были совершенно разные: от молодых парней в брендовых кроссовках до старушек в платках, от уверенных в себе дам с маникюром до мужиков в несвежих рубашках. Объединяло их одно — все они ждали. Ждали, когда откроется дверь с табличкой «Консилиум №2», и их позовут.
Алексей, стоявший почти у самой двери, прислонившись плечом к стене, выкрашенной унылой светло-зеленой краской, чувствовал себя здесь лишним. Тридцатитрехлетний мужчина, одетый в дорогой темно-синий костюм и при галстуке, он раздражался от каждого чиха, каждого вздоха и шарканья ног. Он злился на себя, на врачей, на эту дурацкую систему, где люди часами толкутся в душных коридорах. Его проект по строительству жилого комплекса «Видный» должен был сегодня пройти финальное согласование в мэрии. А он, вместо того чтобы полировать детали презентации, стоит здесь, в этом скопище больных и несчастных людей.
Вон тот парень, с рыжей щетиной, сидит на корточках и теребит в руках шапку, хотя на улице май. Нервничает. А пожилая женщина напротив — у нее такие странные, ровные, густые волосы, явно парик, и Алексей ловит себя на мысли, что на улице он бы и не заметил подвоха, но здесь, в этом месте, любая нормальная прическа кажется подозрительной. Вон та девушка, совсем молоденькая, с неестественно бледной кожей, сидит, уставившись в одну точку на линолеуме.
— Вы давно стоите? — к нему обратилась полная женщина.
— Два часа, — сквозь зубы ответил Алексей, даже не повернув головы.
— А я уж думала, тут по живой очереди, а они по фамилиям вызывают, — женщина вздохнула. — Я из провинции приехала, у дочки остановилась. Думала, быстрее обернусь.
Алексей ничего не ответил, демонстративно уставившись в телефон. Ему было плевать на ее проблемы. У него свои. Эта дурацкая шишка, которая обнаружилась в паху месяца три назад. Сначала он не обращал внимания, думал, простуда какая или последствия тренировки. Но Надя, жена, достала: «Сходи, сходи, Леш, мало ли что». И он пошел, просто чтобы отвязаться. Сдал анализы в платной клинике, а там такое... Слово «онкология» тогда долбануло по голове, как кирпич. Но быстро отпустило, потому что врач сказал, что нужно пересмотреть биоматериал в государственном диспансере. Ошибки, сказал, бывают. Вот Алексей и приперся сюда, в этот дурдом, сдал свои стеклышки и теперь ждал вердикта. Второе мнение.
— Сорокин здесь? — высунулась из двери уставшая медсестра.
Алексей дернулся, но понял, что это не его. Сорокин — это тот парень с рыжей щетиной, который зашел в кабинет, забыв на полу скомканную шапку.
— Вечно у них бардак, — пробурчал Алексей себе под нос. — Живой очереди нет, вызывают, когда захотят. Пришел человек на два часа позже меня, а заходит раньше. Где логика?
Полная женщина покосилась на него с легким осуждением, но ничего не сказала. Алексею было наплевать. Он еще раз прокрутил в голове сегодняшний план. Сейчас он зайдет, услышит, что это ошибка, рванет в офис, где коллеги уже, наверное, с ума сходят. Надя, конечно, переживает, но он ей сказал не дёргаться. Сказал, что сам разберется. Он всегда сам разбирался. Квартиру в ипотеку взял сам, машину купил сам, в начальники отдела вышел сам. Он привык побеждать.
— Войдите, — раздалось из кабинета, когда медсестра наконец произнесла его фамилию.
В кабинете за длинным столом сидели трое. Пожилая женщина, молодой лысеющий мужчина и главный, судя по посадке, — мужчина лет пятидесяти, с сединой в бороде, который как раз перелистывал его бумаги.
— Садитесь, Алексей Николаевич, — кивнул главный на стул.
Алексей сел, по привычке расстегнув пиджак.
— Значит, так, — главный поднял на него глаза. — Пересмотр материала состоялся. Диагноз, к сожалению, подтверждается. Вторая стадия.
Где-то за стеной загремела тележка, и этот звук показался Алексею оглушительным, как грохот поезда. Он смотрел на врача и не понимал. В голове звенело.
— В смысле — подтверждается? — переспросил Алексей, чувствуя, как его голос звучит глупо и неестественно. — Там, в платной клинике, могли ошибиться. А вы уверены?
— Алексей Николаевич, — врач вздохнул, снимая очки. — Мы сделали пересмотр, потому что это стандартная процедура. Ваш диагноз — злокачественное новообразование, вторая стадия. Сомнений нет. Вам нужно ложиться в стационар. Назначаем предоперационную лучевую терапию.
— Какую терапию? — Алексей даже подался вперед. — Какая операция? У меня просто шишка!
— Шишка, которая вас убьет, если не лечить, — жестко сказал молодой лысеющий врач, до этого молчавший.
— Помолчи, — осадил его главный. — Алексей Николаевич, не нужно паники. Вторая стадия — это не приговор. Шансы на полное излечение очень высоки. Но тянуть нельзя. Пройдете лучевую, потом курс химиотерапии, возможно, операция. Потом реабилитация.
— Химия? — переспросил Алексей, чувствуя, как холодный пот выступает на спине. — Это когда волосы выпадают? И тошнит постоянно?
— Это когда лечат, — отрезал главный. — Идите в 21-й кабинет, оформляйте документы на госпитализацию. Там вам скажут, когда подойти.
Алексей вышел из кабинета на ватных ногах. Коридор гудел, люди смотрели на него, выходящего, с сочувствием и страхом, но он никого не видел. Он побрел искать 21-й кабинет, тыкаясь в двери, как слепой котенок. Нашел. В очереди перед ним стояло еще человек пять. Он простоял минут сорок, тупо глядя в стену. Когда подошла его очередь, женщина в окошке взяла его документы, что-то застучала по клавиатуре.
— Так, госпитализация у вас с 15-го числа. К восьми утра. С собой — вот список анализов, — она протянула ему листок. — Халат, тапочки, кружку, ложку.
— С 15-го? — Алексей тупо посмотрел на листок. — Сегодня третье. А почему через две недели? У меня, блин, рак, а я две недели ждать должен?
— Ну, — женщина вздохнула, — вы посмотрите, что в коридорах творится. Мест нет. Очередь. У нас люди по три-четыре месяца ждут, когда лягут. Вам еще повезло, что онкология урологическая, там движется быстрее. Следующий!
Алексей отошел от окошка. Он шел по коридору, лавируя между людьми, между этими больными, лысыми, бледными людьми, и его тошнило. Он представил себя на их месте. Представил, как стоит в этой очереди, с палкой, в тапках, лысый, и ждет, когда его примут. Представил, что его проект... какой проект? Кому нужен его проект, если он через полгода...
На улице он сел в свой черный «Ленд Крузер», кинул папку с анализами на заднее сиденье и завел двигатель. Надо ехать в офис, там совещание. Он поехал. Ехал на автомате, перестраивался, смотрел в зеркала, но мыслей не было. Была только одна, засевшая гвоздем в башке: «У меня рак». Он ехал по Садовому кольцу и вдруг резко, даже не включая поворотник, прижался вправо и встал прямо у обочины, перегородив выезд с второстепенной. Сзади засигналили, замигали фарами. Какой-то мужик в «Газели» высунулся и заорал матом, размахивая рукой. Алексей не реагировал. Он сидел, сжимая руль до боли, и смотрел перед собой.
Куда он едет? Зачем? Он представил Надю. Она его встретит вечером. Спросит: «Ну что?» А он что скажет? «Да, подтвердилось». И что дальше? Она будет его жалеть? Она будет смотреть на него, лысого, слабого, и думать: «Зачем я за него вышла?» У них ипотека, у них ребенок — Пашка, три года. А он станет обузой. Он станет умирать медленно и дорого. А она молодая, красивая. Ей тридцать. Найдет себе другого. И квартиру заберет, и машину, и Пашку увезет к новому папе.
Эта мысль обожгла его так, что он застонал вслух. Он вспомнил, как жена отреагировала, когда он сказал, что его направили на пересмотр. Она спокойно так сказала: «Ну, съезди, раз надо». Не рыдала, не рвала на себе волосы. Спокойная, рассудительная Надя. Она вообще всегда спокойная. Слишком спокойная. Может, ей плевать? Может, она уже мысленно его похоронила?
Он простоял так минут десять под вой клаксонов, потом тронулся. Но не в офис. Он развернулся и поехал домой. Телефон разрывался — звонили из офиса, звонил зам, звонил заказчик. Алексей выключил звук и засунул телефон в бардачок.
Дома было тихо. Надя, услышав звук ключа в замке, вышла в прихожую. Она была в домашних штанах и растянутой футболке, волосы собраны в пучок. Посмотрела на мужа и, кажется, все поняла по его лицу.
— Леш? — тихо спросила она. — Ну что?
— Что-что? — он не смотрел на неё, стягивая туфли. — Подтвердилось. Рак у меня, Надя. Вторая стадия.
Она молчала пару секунд, потом подошла и положила руку ему на плечо.
— Леш... ты как?
Это «ты как?» взбесило его окончательно. Он резко сбросил её руку.
— Как я? — он повысил голос. — Я никак! А ты как? Ты стоишь тут, смотришь на меня своими коровьими глазами и спрашиваешь «как я»? Сказать тебе, как я? Я в жопе, Надя! Я в глубокой жопе! А ты стоишь как статуя.
— Леш, перестань, — Надя побледнела. — Я не знаю, что говорить. Я... я просто хочу понять, что нам теперь делать.
— Нам? — он усмехнулся, но усмешка вышла злой. — Какое «нам»? Ты-то тут при чем? Это у меня рак. Это мне лысым ходить и под себя ссать через полгода. А ты... ты молодая, красивая. Ты без меня не пропадешь.
— Что ты несешь? — Надя отшатнулась, в ее глазах блеснули слезы. — Ты дурак, Леша? Совсем с ума сошел?
— А что не так? — он шагнул к ней, нависая. — Правда глаза режет? Ты когда-нибудь меня вообще любила? Или тебе просто нужна была квартира, машина, статус жены? Признайся! Сейчас самое время!
Надя смотрела на него с ужасом и обидой. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но он не дал.
— Молчи, — прошипел он. — Не хочу слушать. Мне побыть надо одному. Не входи в спальню. Слышишь? Не входи!
Он ушел в спальню и с треском захлопнул дверь. Рывком содрал с себя галстук, зацепив нитку пиджака, и швырнул все в угол. Упал на кровать и уставился в потолок. В груди горело, в висках стучало. Из коридора доносились тихие всхлипы — Надя плакала. Он зажал уши руками. Пусть плачет. Актриса!
Он лежал так несколько часов. Слышал, как она ходила по квартире, как потом теща привела из садика Пашку, как сын топал ногами и кричал: «Где папа? Хочу к папе!», как Надя шикала на него и уводила на кухню. Вечером всё стихло. Надя, видимо, легла в детской.
Алексей лежал в темноте. Сон не шел. Мысли грызли его, как злые псы. Он вставал, ходил по комнате, ложился снова. В какой-то момент почувствовал тупую, ноющую боль там, где была та самая шишка. Раньше она не болела. Никогда. Теперь заболела. «Вот оно, началось», — подумал он. Тело уже знает, что оно обречено.
Часа в два ночи он не выдержал. Натянул спортивные штаны, толстовку и, стараясь не шуметь, вышел из квартиры. Ночной город встретил его пустыми улицами и холодным ветром. Он шел без цели, просто переставлял ноги. Вспоминал, как раньше любил гулять по ночам, когда учился в институте. С друзьями, с девушками. Потом работа, семья, заботы — стало не до прогулок. А зря. Теперь уж точно не до прогулок.
Сам не заметил, как вышел к Москве-реке. Встал на мосту, облокотился на перила. Внизу плескалась черная вода, холодная и равнодушная. Он смотрел вниз и думал: «А если перемахнуть? И все. Ни боли, ни унижений, ни химии. Ни долгов, ни проблем. Надя квартиру продаст, долги закроет и заживет припеваючи». Мысль была соблазнительной, простой и понятной. Легкий выход.
— Прыгать собрался? — раздался сзади хрипловатый голос.
Алексей вздрогнул и обернулся. Рядом стоял мужик лет шестидесяти, в старом плаще и вязаной шапке, с огромной овчаркой на поводке. Собака сидела рядом и внимательно смотрела на Алексея.
— Чего? — не понял Алексей.
— Прыгать, говорю, собрался? — повторил мужик. — Или просто любуешься? А то смотрю, стоишь полчаса, не шевелишься. Время три ночи. Нехорошее время для размышлений у перил.
— Вам-то что? — буркнул Алексей, отворачиваясь.
— А мне собаку выгулять надо, — мужик подошел ближе и тоже облокотился на перила, отпустив поводок. Овчарка не уходила. — А тут ты. Нервный какой-то. Работа не ладится? Или баба ушла?
— Хуже, — неожиданно для себя сказал Алексей. — Рак у меня. Нашли сегодня.
Мужик присвистнул. Достал пачку «Примы», сунул в рот сигарету, протянул пачку Алексею. Тот отрицательно покачал головой.
— Ну, бывает, — философски заметил мужик, закуривая. — Не ты первый, не ты последний. У меня брательник от этого сгорел года три назад. За полгода сгорел, как свечка.
— Вы зачем мне это говорите? — зло спросил Алексей. — Утешить хотите?
— Я тебя утешать не собираюсь, — мужик сплюнул в воду. — Я тебя спросить хочу: ты сейчас здесь стоишь, вниз смотришь, о чем думаешь? О себе, небось? О том, как тебе плохо, как тебя жизнь обидела?
— О себе, — огрызнулся Алексей. — А о ком мне еще думать?
— Дурак ты, — спокойно сказал мужик. — Видать, что при деньгах, а дурак. Ты посмотри на себя. Молодой еще, а уже руки опустил. А у тебя семья есть? Жена? Дети?
— Есть, — буркнул Алексей.
— Ну и о чем ты думаешь? Что жена без тебя останется? Так она и так без тебя останется, если ты сиганёшь. Только ты еще и память о себе испоганишь. Дети будут знать, что папа струсил и с моста прыгнул. Герой. — Мужик говорил спокойно, даже лениво, но каждое слово било наотмашь. — Ты лучше о бабе своей подумай. Каково ей будет одной с дитем?
— А ей плевать, — выпалил Алексей. — Ей на меня плевать. Я ей сказал про диагноз, а она стоит, как каменная. Ни слезинки. Ей лишь бы квартира осталась.
— Эх, — мужик покачал головой. — Молодой, а дурак. Может, она крепится? Может, она не знает, как себя вести, чтобы тебя не добить? Бабы они такие. Одна в истерику ударится, другая молчит, в себе носит. А ты сразу выводы сделал. Ты домой иди, поговори с ней. По-человечески разговаривай, не как бык. А если уж потом решишь, что жить не стоит — тогда и приходи. Но сначала разберись.
Мужик докурил, затоптал окурок и свистнул собаке.
— Бывай, — бросил он и пошел в темноту.
Алексей остался один. Он смотрел на воду, но мысли были уже не о прыжке. Он думал о Наде. Вспоминал, как она ждала его с работы, как пекла блины по выходным, как радовалась, когда он купил новую машину, как плакала от счастья, когда родился Пашка. Неужели все это было фальшью? Неужели она такая расчетливая? Нет, не похоже.
Домой он вернулся под утро. Тихо разулся, прошел на кухню, налил воды. Надя спала в детской, он слышал её дыхание через дверь. Он лёг в спальне и, как ни странно, уснул.
Утром он уехал на работу, не позавтракав, не поговорив. В офисе был аврал. Проект приняли, поздравляли, хлопали по спине. Начальник отдела развития, толстый, потный дядька, жал ему руку и говорил: «Молодец, Леха! Теперь попрёт! Бонусы будут!». Алексей улыбался, кивал, но чувствовал себя роботом. В голове стучало: «Рак, рак, рак».
Днем он погрузился в работу. Чертежи, сметы, встречи. Это спасало. Это позволяло забыться. Он думал: «Буду работать, сколько смогу. Пока не свалюсь. Химию эту я, может, и переживу. И проект я доделаю. Назло всем».
Вечером он опять ушел в спальню и закрылся. И опять не разговаривал с Надей. Так прошло несколько дней. Он уезжал рано, возвращался поздно, падал на кровать и лежал, глядя в телевизор. Надя пыталась заговорить, но он обрывал: «Не лезь, не до тебя».
Вечером пятницы он сидел на кухне, с неохотой ковыряя в тарелке. Вошла Надя. Пашка уже спал. Она села напротив и сложила руки на столе.
— Леш, давай поговорим, — сказала она твердо, без просительных ноток.
— О чем? — не поднимая глаз, спросил он.
— О том, что ты ведешь себя как последний идиот, — жестко сказала Надя. — Я молчала, терпела, думала, ты придешь в себя. Но ты, видимо, решил, что я твой враг. Так вот, знай: ты не прав.
Алексей поднял голову. Надя смотрела на него в упор. Глаза сухие, губы сжаты.
— Чего ты от меня хочешь? — спросил он устало. — Скулежа? Жалоб?
— Я хочу знать, что мы будем делать дальше, — отчеканила она. — Когда госпитализация? Какие анализы нужно сдать? Какие лекарства покупать? Я хочу помочь, а ты меня выгоняешь. Ты что, решил один умереть героем, чтобы нам с Пашкой жизнь не портить?
— А что, не так? — огрызнулся он. — Вам же без меня лучше будет. Квартира, машина, страховка. Нового мужа найдешь, еще лучше меня.
— Заткнись, — неожиданно зло оборвала его Надя. Голос её дрогнул. — Заткнись, придурок! Ты хоть понимаешь, что несешь? Я с тобой восемь лет. Я Пашку от тебя родила. А ты мне сейчас про какую-то квартиру втираешь? Да плевала я на квартиру! Ты мне нужен, дубина стоеросовая!
Она вскочила, отодвинув стул, и заходила по кухне.
— Ты думаешь, мне легко было, когда ты сказал про диагноз? Я в туалете полночи проплакала, чтобы ты не видел. Я думала, как тебе сказать, чтобы ты не сломался. Я боялась, что если разревусь при тебе, ты вообще раскиснешь. А ты... ты вон что надумал! Нового мужа она найдет! — Надя схватила со стола салфетку и промокнула глаза. — Слушай сюда, Алексей. Если ты еще раз посмеешь мне такое сказать, я тебя сама прибью. Прямо здесь, скалкой. Потому что это обидно. Это так обидно, что слов нет.
Алексей смотрел на жену и чувствовал, как каменная глыба, которая давила на грудь все эти дни, начинает рассыпаться. Она не была равнодушной. Она была напугана, растеряна, но держалась. Ради него держалась. А он, как последний кретин, пинал её за это.
— Надь... — он встал, подошел к ней, взял за плечи. — Надь, прости. Я... я дурак. Я правда думал...
— Ты не думал, — она шмыгнула носом и ткнула его кулаком в грудь. — Ты себя жалел. А меня в расчет не брал. Ни меня, ни Пашку. Мы твоя семья. Болеть будем вместе. Лечиться будем вместе. Выздоравливать будем вместе. Понял?
— Понял, — выдохнул Алексей и прижал её к себе. — Я дурак, Надь. Я все понял.
Она обхватила его за шею и разрыдалась уже в голос, уткнувшись в плечо. Он гладил её по голове, по спине, и ему самому хотелось плакать, но он сдерживался. Впервые за много дней ему стало легче дышать.
***
Пятнадцатого числа к крыльцу онкодиспансера подъехала машина. Из нее вышли двое: мужчина в спортивном костюме, с небольшой сумкой на плече, и женщина в джинсах и куртке, с пакетом в руках.
У входа толпился народ. На скамейке сидели пожилые люди, курили, смотрели на прохожих. Молодой парень в бандане, явно лысый под ней, разговаривал с девушкой, которая держала его за руку.
— Леш, ты ничего не забыл? — Надя суетливо перебирала в памяти. — Паспорт, полис, анализы, направление... Я тебе курицу положила, контейнер синий. И яблоки. И воду. И книжку, чтобы скучно не было. И зарядку для телефона...
— Надь, — он остановил её, взяв за руку. — Хватит. Я ничего не забыл. Всё нормально.
— Нормально? — она посмотрела на него с тревогой. — Леш, ты как?
— Я в порядке, — он улыбнулся. Нервно, но искренне. — Страшно, конечно. Но я в порядке. Потому что ты со мной.
— Мы с тобой, — поправила она. — Мы с Пашкой. Мы тебя ждем. Ты лечись, слушайся врачей и не вздумай там раскисать. Если что, я буду каждый день приходить. Мне сказали, можно навещать.
— Знаю, — он поцеловал её в лоб. — Все будет хорошо.
Они вошли в холл. Там было людно. Очередь в регистратуру извивалась, как змея. Где-то плакал ребенок. Женщина в парике сидела на скамье, уставившись в одну точку. Алексей посмотрел на неё и вдруг понял, что больше не чувствует себя чужим в этом месте. Он такой же, как они. И это знание больше не пугало, а почему-то даже успокаивало.
— Пойдем, — сказал он Наде, крепче сжимая её ладонь. — Пойдем оформляться.
И они пошли — сквозь толпу, сквозь очереди, сквозь страх. В начало пути. Вместе.