В том, что армия — школа жизни, я убедился где-то после полуночи на Московском вокзале. Жизнь, судя по всему, была вечерней, преподавала нам предмет «Высшая математика воинских перевозок» прямо в курилке у служебного входа.
Мы заступали в патруль. Задача была почетная и необременительная: ходить строем, козырять начальству и следить, чтобы бойцы, гуляющие в увольнении, не вздумали украсть вокзал или хотя бы привокзальный газон. Но настоящая жизнь кипела не в залах ожидания, а в маленькой, прокуренной до состояния янтарной смолы комнатке, на двери которой висела табличка, больше похожая на магическую руну: «ДЗКУП».
Там сидел старший лейтенант Павленко.
Сначала я думал, что «ДЗКУП» — это название какой-то тропической болезни. Или, может быть, древнее заклинание, открывающее портал в мир, где вагоны не просто едут, а выполняют стратегические задачи. Я ошибался. ДЗКУП — это был сам Павленко. Дежурный помощник военного коменданта на участке. Звучало это как приговор. Или как титул.
В тот вечер Павленко творил мироздание. Мы сидели в коридорчике неподалеку, отогревая озябшие ноги, и сквозь неплотно прикрытую дверь доносились обрывки его великой беседы с богами более высокого ранга.
— ...Нет, я тебе говорю, «сотка» ушла на «Буки» в двадцать ноль-ноль. Да какая «Аннушка»? С ПЧ-12 звонят, говорят, что выдали предупреждение и принимать нельзя , «ДСЦ» ругается, что состав на седьмом стоит... Ты НОДу доложи, пусть он этому НОДну вставит, а то ДС сортировки вообще охренел, график псу под хвост...
Я сидел, открыв рот. Рядом сидел мой друг курсант Вова Федоров, родом из Мги, пытался закурить, но никак не мог прикурить, потому что челюсть его тоже где-то затерялась. Мы понимали примерно каждое пятое слово. «Сотка» — это, видимо, не сто грамм, а что-то грузовое. «Аннушка» — не та, что с маслом, а явно электричка, злая и не вовремя прибывающая. Про НОДов, ТЧ и ПЧ мы молчали, как партизаны, боясь, что если откроем рот, нас разоблачат как шпионов, не знающих местного диалекта.
В этом потоке шифрованной речи Павленко чувствовалась абсолютная власть над реальностью. Он говорил на языке стихий. Он знал, где какая «тяга» стоит (буква «Т»), на какой дистанции (буква «Ч») завал, и что задумал коварный ДС (начальник станции). Это был не разговор, это было заклинание погоды. После фразы «На кругу сейчас бардак, порожняк гоняют, а нам под погрузку ставь, что есть», Павленко положил трубку, вышел покурить и на секунду замер в дверном проеме.
В этот момент в свете тусклой лампочки, с дымящейся папиросой в зубах, за спиной у него будто расправились крылья из накладных и перевозочных документов. Он мне показался не просто старшим лейтенантом, а Зевсом-громовержцем, только вместо молний у него были заявки для НОДН (заместителя начальника отделения дороги).
— Ну что, орлы, замерзли? — спросил он нас снисходительно.
Мы только и смогли, что преданно закивать. Говорить с богами нам, простым смертным из патруля, было не положено.
Позже я понял, в чем была магия Павленко. Контроль — это не кнопки нажимать. Стучать по клавишам компьютера может каждый. Павленко работал по старинке, по-настоящему. Он брал телефонную трубку — тяжелую, эбонитовую, как разрыв-граната — и звонил на «круг» поездному диспетчеру.
— Слышь, Семеныч, когда сдача по Заневском посту у тысяча девятьсот пятого?
Все. Вопрос решен. Никаких тебе электронных карт, только живой голос, усталый и понимающий.
Но высший пилотаж — это когда Павленко не звонил, а шел в диспетчерскую сам. Мы как-то раз заглянули туда, чтобы позвать его подписать бумажку. Это был храм. Титанических размеров график исполненного движения, похожий на ЭКГ спятившего сердца, был разложен на столе. Железнодорожники в синем склонялись над ним, как жрецы над жертвенным алтарем.
И Павленко, войдя туда, преобразился. Он уже не говорил на суржике — он думал на нем. Он смотрел на график и видел не линии, а судьбы составов. Где стоит порожняк, где «зеленый» дали, где "окна" появились внезапно. И железнодорожники его слушали. Для них Павленко не был чужим военным дядей. Он был частью их мира, он говорил с ними на одном языке — языке великого и могучего железнодорожного сленга.
Позже я стал таким же , узнал, что вся эта тарабарщина — «ЗКУПы», «ЗК», «З» — это эхо дореволюционных телеграфных адресов. «Заведующий», «Комендант», «Участок». Буквы, которые экономили время и стоили денег еще при царе-батюшке. «Т» — это тяга, «Ч» — часть. Павленко был живым памятником этой великой шифровальной традиции.
В ту ночь на Московском вокзале я понял две вещи. Первая: настоящий бог ВОСО не тот, кто громче всех кричит «Есть!» и дает бронь на билеты, а тот, кто может отличить «Аннушку» от «сотки» и знает, где находится этот чертов НОДН. И вторая: железная дорога — это отдельная планета. И чтобы на ней выжить, нужно не просто знать русский язык, а уметь на нем разговаривать так, чтобы тебя поняли не только люди, но и сами поезда. Старший лейтенант Павленко это умел.
