Глава 46
Май встречала Стаса у того же Казанского собора, но на этот раз было по-другому. Солнце пригревало по-весеннему, и город, сбросивший зимнюю оцепенелость, шумел и сверкал. Дети, увидев отца, не остались стоять сдержанно — они подбежали, наперебой начав рассказывать о своих питерских открытиях.
— Пап, а мы в Кунсткамере были! Там есть скелет великана! — взахлёб говорил Тимофей.
— А я на карте метро уже все станции знаю! — хвастался Макар.
— А я чайку с чаем пила, как настоящая! — важничала Анфиса.
Стас слушал, улыбаясь, и впервые за много месяцев не чувствовал себя чужаком в их жизни. Он был здесь, и они хотели делиться с ним. Майя наблюдала за этой сценой молча, с лёгкой улыбкой в уголках губ. Не ревнивой, а скорее… удовлетворённой. Как будто видела, что её сложный эксперимент даёт первые положительные результаты.
На этот раз Майя не передавала ему листок с инструкциями.
— Расписание знаешь? — просто спросила она.
— Знаю, — кивнул он. — Бассейн, робототехника, сон по режиму.
— Отлично. Воскресенье к семи. Удачи.
Она ушла, и Стас повёл детей не в снятые апартаменты, а… гулять. Просто гулять. По набережной, мимо Адмиралтейства, к Медному всаднику. Он слушал их истории, задавал вопросы, и постепенно картина их новой жизни сложилась в его голове в яркую, насыщенную мозаику. Они говорили не только о достопримечательностях. О друзьях в школе. О строгой, но справедливой учительнице. О том, как мама научилась печь круассаны (получилось не с первого раза). О дяде Максиме, который позвонил в прошлое воскресенье, и они все вместе разговаривали по видеосвязи, показывая ему вид из окна.
Упоминание Максима кольнуло, но не больно, а скорее как признание факта: этот человек есть в их жизни. И, судя по всему, в роли друга, а не захватчика.
Вечером, когда Анфиса заснула, а мальчики устроились смотреть фильм, Стас вышел на балкон. Вид был не такой грандиозный, как в прошлый раз, но он смотрел не на огни города. Он смотрел внутрь себя.
Он думал о Майе. О той, что была его женой — уставшей, запертой в круговороте быта. И о той, что он видел сегодня, — уверенной, с прямым взглядом, хозяйкой своей судьбы. Он не испытывал желания вернуть её. Испытывал… уважение. И горькое сожаление, что не смог быть тем, кто помог бы ей стать такой раньше, вместе с ним.
И тут его осенило. Он не скучал по ней. Он скучал по иллюзии — по той семье, которой, как ему казалось, они были. Но той семьи не было уже очень давно. Были два уставших человека, тащившие лямку. А настоящая семья, живая и шумная, была вот здесь, в этой питерской квартире. И он был в ней… гостем. Приглашённым, важным, но гостем. И, возможно, это была единственно правильная роль для него теперь.
В воскресенье, возвращая детей, он задержался на секунду.
— Майя… Спасибо.
— За что? — она подняла на него брови.
— За то, что даёшь им это. Этот город, эту смелость. Ты… ты делаешь всё правильно.
Она изучающе посмотрела на него, будто проверяя на искренность.
— Я делаю, как могу.
— И этого достаточно. Больше, чем достаточно.
Они стояли в тёплых лучах закатного солнца, и между ними не было ни злости, ни боли. Было странное, новое чувство — признание. Признание того, что их общий путь закончился. И что на его обломках каждый строит что-то своё. И что эти новые постройки могут даже мирно соседствовать — ради тех, кто был и остаётся самым важным.
— До следующего месяца, Стас.
— До следующего месяца, Майя.
Он уходил, и ему вдруг захотелось обернуться, крикнуть что-то, сделать последний, отчаянный жест. Но он не стал. Потому что впервые понял: иногда самый сильный жест — это просто уйти, не испортив того хрупкого мира, который другой человек с таким трудом выстроил. И в этой сдержанности было больше любви (не той страстной, а тихой, ответственной), чем во всех его прежних попытках что-то вернуть.
Дети махали ему из окна такси. Он помахал в ответ. И поехал на вокзал, чувствуя себя не опустошённым, а… наполненным. Грустью, да. Но и надеждой. Надеждой, что он, наконец, нашёл своё место. Не в центре их жизни, а на её периферии. Как маяк на берегу — не всегда нужный, но всегда видный в шторм. И готовый помочь, если его позовут. А это, как он теперь понимал, и было настоящим отцовством. Не право, а готовность. И его у него, похоже, наконец-то хватило.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой телеграмм канал🫶