От воскресенья до воскресенья Павел просто существовал. Шесть дней пустоты, потом – один день жизни. И даже этот день был расчерчен звонками и графиком, который утвердила бывшая жена Лена за два года до этого. С десяти до шести. Без опозданий. Без фастфуда. Без подарков «просто так». Потому что он, Павел, ‒ всего лишь функция. Воскресный папа.
Дочь Катя встречала его у подъезда с каменным лицом дежурного по режиму. В ее глазах читалось: «Ты опоздал на две минуты» или «У нас сегодня по плану кино».
Они ходили в кино, в парк, в кафе. Разговаривали о школе, о фильмах, о ее друзьях. Никогда – о Лене. Никогда о том, что было после шести вечера, когда он отвозил ее домой и Катя, не оборачиваясь, шла к лифту, к маме и к ее новому мужу, Дмитрию.
Дмитрий был «полноценным» папой. Он жил с ними. Помогал с уроками. Возил в выходные на свою дачу. У Кати были с ним общие шутки, общие фотографии в соцсетях. Павел смотрел на эти фото втихаря, по ночам, и чувствовал себя так, словно крадет чужую жизнь.
Он пытался втиснуть в свои восемь часов всю отцовскую любовь, накопившуюся за неделю. Получалось не очень: натянуто, не естественно.
Неуклюже спрашивал:
– Тебе что-нибудь нужно?
Катя пожимала плечами:
– Все есть.
И вот это «все есть» было сильнее любой обиды. Оно значило: у меня есть дом. А ты – так, лишний.
***
Все рухнуло в один вторник.
Позвонила Лена. Ее голос, обычно жесткий и ровный, был измотанным, тонким.
– Павел… Я насчет Кати. У нее… Подозревают опухоль. Злокачественную. Нужна сложная операция. Дорогая.
Мир сузился до точки в трубке телефона. Потом Лена, собравшись, заговорила о деньгах. Мол, у них с Дмитрием есть сбережения, но их не хватает. Они продают машину. Ищут варианты. Она не просила. Она информировала. Как партнера по несчастью.
Павел бросил все. Примчался в больницу. Увидел Катю, маленькую, испуганную в больничной пижаме. Его сердце разорвалось.
Рядом с ней, на стуле, сидел Дмитрий. Он держал ее за руку, что-то тихо говорил. Катя смотрела на него, ища опору в его глазах.
Павел стоял в дверях, лишний. «Воскресный папа» в будний день оказался не к месту.
– Пап… – слабо улыбнулась ему Катя.
Это «пап» прозвучало как спасательный круг. Он шагнул вперед, но все, что смог сделать, – это неловко погладить ее по голове:
‒ Все будет хорошо, солнышко.
Пустые, дежурные слова...
Лена стояла в коридоре у окна. Глянула сквозь него, бросила:
– Деньги… если сможешь.
Он мог.
У него была единственная ценность – коллекционная гитара, «Гибсон» 1972 года.
Мечта юности, купленная за большие деньги.
Он продал ее за полцены, лишь бы скорее. Перевел деньги Лене, анонимно. Не хотел благодарности. Не хотел, чтобы Катя думала, что его любовь измеряется в купюрах. Пусть думает, что это Дмитрий все устроил. У него есть право быть героем. У него, Павла, – такого права нет. Есть только долг.
***
Операцию назначили на четверг. В среду вечером он пришел в больницу, не в силах сидеть дома.
В палате была Лена. Дмитрий вышел куда-то по делам. Катя лежала с закрытыми глазами, но не спала.
– Мам, – тихо сказала он, – попроси того… врача, что утром приходил… чтобы он не рассказывал анекдоты. Они несмешные.
– Хорошо, – отозвалась Лена.
– И… попроси папу Диму не читать мне про бизнес-планы. Скучно.
– Попрошу.
Павел стоял за шторой, не решаясь войти. Он слышал, как Катя замолчала, а потом сказала еще тише:
– А моего папу… попроси прийти. Просто посидеть. Молча. И… чтобы он почитал. Как раньше. «Хоббита».
Павел замер. Сердце заколотилось где-то в горле.
«Как раньше» …
***
Это было до развода. Он читал ей на ночь, меняя голоса гномов и эльфов.
Лена вышла в коридор, увидела его и кивнула в сторону палаты:
– Иди. Только не долго. Ей нужен покой.
Он вошел, сел на стул у кровати. Катя открыла глаза.
– Привет, пап.
– Привет, зайка. «Хоббита»?
– Угу.
У Павла не было книги с собой. Он нашел текст в телефоне. И начал читать.
Тихо, монотонно, пропуская слова, путаясь. Голосов не менял. Просто читал. Глаза – словно запотели, буквы расплывались. Он чувствовал, как слабеет ее рука в его руке.
Он читал, может быть, час. Может, два. Пока голос не стал совсем хриплым. Пока не почувствовал, что она заснула. Он хотел осторожно убрать руку, но Катя во сне сжала ее еще сильнее.
И тогда, глядя на ее спящее, обессиленное лицо, он позволил себе то, что не позволял никогда. Он наклонился и шепотом, который услышали только стены палаты, сказал:
– Прости меня, дочка. За все. Я так тебя люблю. Ты держись. Держись ради меня. Твоего воскресного папы.
Он не знал, слышала ли она. Надеялся, что нет.
***
Операция шла долго. Павел сидел в коридоре напротив Лены и Дмитрия. Они были вместе.
Он – один.
Но теперь это одиночество не было пустым. Оно было наполнено тихим чтением и теплой тяжестью руки дочери в его руке.
Когда врачи вышли и сказали, что все прошло успешно, опухоль доброкачественная, Лена расплакалась, уткнувшись в плечо Дмитрия.
Павел встал, отошел к окну. Сжал кулаки, чтобы не закричать от облегчения.
***
Кате стало лучше. Через неделю ее перевели в обычную палату.
Дмитрий, как и положено «настоящему» папе, носился по врачам, решал бытовые вопросы.
Павел приходил каждый вечер. Читал. Молчал. Иногда они с Катей просто смотрели сериал.
Однажды, когда он собирался уходить, дочь остановила его.
– Пап.
– Я тут.
– Я знаю, что это ты. Деньги... Мама не говорила, но я слышала, как они с Димой спорили. Он хотел продать свою долю в фирме, а мама кричала, что нельзя, что ты уже все дал, что продал свою гитару.
Он ничего не сказал.
– Зачем? – спросила она. – Мы же… мы же не с тобой…
– Вы – моя семья, – перебил он, – это не обсуждается.
Катя долго смотрела на него. Потом протянула руку. На ее ладони лежала старая, потрепанная картонная закладка. На ней детскими буквами было выведено: «Любимому папе от Катюши».
Она сделала ее лет семь назад...
– Я ее в старой книге нашла, когда домой на выходные ездила. Держи. Чтобы не терял страницы…
Он взял закладку. Картонка была еще теплой от ее ладошки.
– Пап, – сказала она снова, и голос ее стал твердым, взрослым. – Ты не по воскресеньям. Ты – навсегда. Понимаешь?
Он не смог ответить. Только кивнул, сжимая в кулаке закладку.
Потом быстро вышел в коридор. Потому что мужчины, даже воскресные, не плачут при дочерях…
Они просто сходят с ума от счастья и боли, спрятавшись куда-нибудь и уткнувшись в картонный ключ от прошлого, которое, оказывается, и есть – самое настоящее.
***
В следующее воскресенье Павел пришел не в десять, а в девять. И ушел не в шесть, а гораздо позже.
Они с Катей молча смотрели в окно на притихший город. Без всякого расписания.
Просто потому, что он – Катин папа.
Навсегда…
P. S. Ставьте лайк и подписывайтесь на наш канал