Они пришли без звонка, как всегда.
Я как раз достала с антресолей шубу. Три года она висела в чехле, в глубине, я берегла её для особых случаев. Сегодня был как раз такой – корпоратив в ресторане, муж наконец-то пообещал приехать с работы пораньше, чтобы мы вместе собирались. Шуба была моей гордостью. Я помнила каждый её сантиметр: тяжёлый блестящий мех, широкий воротник, запах норки, смешанный с ароматом духов, которым я когда-то брызнула на подкладку. Я расправила её на диване, чтобы полюбоваться, и тут в прихожей загремели ключи.
Сергей открыл дверь, и ещё до того, как я увидела их, я услышала голос свекрови.
— Проходи, мам, раздевайся, – раздалось из коридора.
Нина Петровна вошла в комнату первой, окинув меня цепким взглядом, скользнувшим по шубе и вернувшимся к моему лицу.
– А я говорю Сереже, заедем-ка проведаем, а то вечно вы пропадаете, – она скинула на руки сыну своё старенькое драповое пальто и направилась прямиком к дивану. – Ой, а это что за зверь?
— Это шуба, Нина Петровна, – ответила я, стараясь говорить ровно. – У меня сегодня праздник.
Свекровь уже стояла над шубой, трогала рукав, морщила нос. Она была полной, тяжёлой женщиной с властным лицом, и от неё всегда пахло лекарствами и кухней. Мех под её пальцами казался беззащитным.
— Праздник у неё, – повторила она для Сергея, который застыл в дверях с её пальто в руках. – А мех-то бледный, вытертый почти. Сереж, ты посмотри, вытертый же, да? И воротник старомодный, сейчас так не носят. Тебе, Аня, это точно не идёт, старит. А вот мне бы в самый раз. У меня завтра плановое обследование в поликлинике, автобусы холодные, а в моём пальто совсем замёрзла.
Сергей подошёл, тоже потрогал шубу, пожал плечами.
— Да ладно, мам, какая старая, нормальная шуба.
— Что ты понимаешь? – отрезала свекровь. – Аня же у нас деловая, современная, в такой шубе на метро не поедешь, её в машину сажать надо. А у тебя машина где? А у неё где? Вот и висит она у вас мёртвым грузом.
Я хотела возразить, сказать, что это не груз, что я её копила, что для меня она значит больше, чем просто вещь. Но свекровь уже переключилась на другую тему – стала выговаривать Сергею, что он опять похудел, что я его плохо кормлю, что в доме пыльно. Я слушала вполуха, смотрела на шубу и чувствовала, как внутри закипает глухая злоба.
Они ушли через час. Я убрала шубу обратно в чехол и подняла на антресоли. Сергей проводил мать и лёг на диван смотреть телевизор. Я села рядом, помолчала, потом осторожно спросила:
— Серёж, а зачем твоя мама про шубу говорила? Ей что, правда нужна?
Он, не отрываясь от экрана, ответил:
— Да не бери в голову, вечно она ноет. Просто так сказала.
Ночью я плохо спала, а утром, собираясь на работу, обнаружила, что антресоль приоткрыта. Я встала на табуретку, заглянула вглубь. Чехла не было.
Сергей ещё спал. Я растолкала его.
— Серёжа, где шуба?
Он приоткрыл один глаз, поморгал.
— А? Шуба? Я маме отнёс с утра, пока ты спала. Она сегодня в поликлинику собиралась, холодно ведь. Пусть поносит.
У меня внутри всё оборвалось. Я слезла с табуретки, подошла к кровати.
— Ты отнёс мою шубу своей маме? Не спросив меня?
Он сел на кровати, потёр лицо ладонями, зевнул.
— Ну а чё спрашивать? Не ссы, не порвёт. Поносит и вернёт. Что ты завелась с утра? Из-за тряпки какой-то.
— Серёжа, это не тряпка. Я за неё три года кредит выплачивала. Она стоит как твоя зарплата за полгода. Я тебе говорила сто раз.
Он посмотрел на меня с лёгким раздражением, будто я ребёнок, который капризничает из-за игрушки.
— Да ладно, гонишь. Где ты столько взяла? Я думал, ты с зарплаты откладывала. Не выдумывай. Мама старенькая, ей теплее будет. А ты молодая, в пуховике походишь. Вон, у тебя их два в шкафу.
Я стояла и смотрела на него. На его сонное, уверенное в своей правоте лицо. Я вдруг поняла, что он даже не слышит меня. Что мои слова для него пустой звук.
Что моя вещь, моя собственность, которую я копила, которую я любила, для него не значит ровным счётом ничего по сравнению с просьбой матери, которую она, по сути, и не высказывала – просто намекнула, а он поскакал выполнять.
—Ты даже не спросил, – повторила я тихо.
— А что спрашивать? – повторил он, уже начиная злиться. – Я что, должен разрешения просить, чтобы матери помочь? Совсем обнаглела? Сказал же – вернёт. Иди завтракай, я на работу опоздаю.
Он встал и ушёл в ванную, хлопнув дверью. А я осталась стоять посреди комнаты, глядя на пустую антресоль. Внутри было холодно и пусто, как в тот зимний день за окном. Я ещё не знала, что это только начало. И что моя шуба, которая висела теперь на плечиках в прихожей свекрови, станет не просто вещью, а мерой всего, что происходит в нашей семье. Мерой уважения, мерой любви и мерой того, сколько я на самом деле стою в глазах мужа.
Прошла неделя. Потом вторая. Шуба не возвращалась.
Первые дни я пыталась напоминать мягко. За ужином, когда Сергей был в хорошем настроении, я говорила:
—Серёж, может, заберём шубу? Скоро пятница, у девочек с работы посиделки намечаются, хотела надеть.
Он отмахивался:
— Мамонте сейчас не до того, у неё давление скачет. Пусть полежит пока, ей в поликлинику ещё на следующей неделе.
Я ждала ещё. Потом напомнила снова. Сергей начинал хмуриться:
— Ну что ты заладила? Как ребёнок малый. Поносит и отдаст. Или тебе для неё дороже, чем для моей матери?
Это был запрещённый приём. После таких слов любой разговор становился невозможен. Если я продолжу настаивать, значит, я жадина и плохая жена. Я замолкала.
На третьей неделе я решила действовать сама. Свекровь жила в соседнем районе, в старой хрущёвке. В субботу утром, сказав Сергею, что поеду к подруге, я села в маршрутку.
Дверь мне открыли не сразу. За облезлой дверью слышались тяжёлые шаги, потом лязгнул засов. Нина Петровна стояла на пороге в халате, с бигуди на голове, и смотрела на меня так, будто я пришла взыскивать с неё коммунальный долг.
— А, это ты, – сказала она без тени приветствия. – Заходи, раз приехала.
Я вошла в тесную прихожую, заставленную старыми вёдрами и резиновыми сапогами. И сразу увидела её. Моя шуба висела на плечиках на самом видном месте, прямо у входа, без чехла. Мех блестел под тусклой лампочкой. Свекровь перехватила мой взгляд и усмехнулась.
— Красивая, да? Сереженька сказал, что ты мне её сама подарить хотела. Я так растрогалась, спасибо, родная. Век не забуду твою доброту.
У меня перехватило дыхание.
— Что? – выдохнула я. – Подарить?
— Ну да, – свекровь прошла в комнату, жестом приглашая следовать за ней. Она села в старое кресло, закинула ногу на ногу. – Он сказал, вы так и решили. Что тебе она всё равно не нужна, а мне в самый раз. Я, конечно, сначала отказывалась, но он так просил, так просил… Неудобно было отказывать.
Я стояла посреди комнаты и чувствовала, как пол уходит из-под ног. Врала. Нагло, в глаза, с улыбкой.
— Нина Петровна, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Это недоразумение. Я не дарила шубу. Я дала её поносить на время. Сергей меня не спросил, когда отвозил её вам.
Лицо свекрови мгновенно изменилось. Улыбка сползла, глаза сузились.
— В смысле не спросил? – голос стал колючим. – Ты что мне тут голову морочишь? Сын сказал – подарок. Значит, подарок.
— Это не подарок. Это моя вещь. Мне она нужна.
Свекровь медленно поднялась с кресла. Она была ниже меня, но сейчас казалось, что она нависает надо мной всей своей массой.
— Слушай сюда, – зашипела она. – Ты в моём доме. Я твоего подарка не просила, мне Сережа сам принёс. А теперь вы с ним разбирайтесь. Я старый человек, меня в свои дрязги не впутывай.
Она отодвинула меня плечом, вышла в прихожую и, к моему ужасу, сняла шубу с вешалки, накинула на плечи прямо поверх халата.
— Видишь, как сидит? – она покрутилась перед мутным зеркалом. – Как влитая. А тебе, Аня, она правда старит. Молодые сейчас вообще норку не носят, это моветон. Ты в пуховике лучше выглядишь.
— Отдайте шубу, – сказала я, чувствуя, как к горлу подступают слёзы бессилия.
— Не кричи в моём доме, – оборвала она.
– Не отбираю я ничего. Придёт Серёжа, поговорим. Если он скажет, что ошибся, значит, заберёшь. А пока – гуляй.
Она шагнула к двери, открыла её, давая понять, что разговор окончен. Я вышла на лестничную клетку, и дверь захлопнулась за моей спиной с противным лязгом засова.
Я не помнила, как доехала до дома. Сидела в маршрутке, смотрела в окно и прокручивала в голове эту сцену. Врала. Нагло, уверенно, глядя в глаза. И шуба висела на ней, как трофей.
Дома был Сергей. Лежал на диване, смотрел футбол.
— О, вернулась? – бросил он, не оборачиваясь. – У подруги как сходило?
Я подошла и выключила телевизор.
— Ты что творишь? – он приподнялся на локтях.
— Я ездила к твоей матери, – сказала я. Голос был чужим, деревянным. – Она сказала, что я подарила ей шубу. Что ты так сказал.
Сергей сел, лицо его на секунду стало растерянным, но быстро приняло привычное выражение раздражения.
— Ну и что? Ну сказал. Чтобы она не дёргалась, не отнекивалась. Она ж у меня гордая, просто так не возьмёт. А так – подарок, ей приятно.
Я смотрела на него и не верила своим ушам.
— Серёжа, это моя шуба. Я за неё три года платила. Ты не имел права распоряжаться ею без меня. И уж тем более не имел права врать, что я её подарила.
Он вскочил с дивана, лицо пошло красными пятнами.
— Началось! – заорал он. – Я для матери стараюсь, ей холодно, ей плохо, а ты со своим тряпьём носишься! Что ты к ней прицепилась? Она старая, больная, ей внимания мало? А ты молодая, заработаешь ещё!
— Дело не в деньгах! – закричала я в ответ. – Дело в том, что ты меня не спросил! Что ты мои вещи раздаёшь налево и направо! Что твоя мать врёт мне в глаза, а ты её покрываешь!
— Моя мать не врёт! – он шагнул ко мне, сжав кулаки. Я невольно отшатнулась. – Моя мать – святой человек, она для меня всё сделала! А ты… ты просто эгоистка! Подумаешь, шуба! Да если бы не она, я бы вообще не знаю, кем был! Не смей её трогать!
Я смотрела на его перекошенное лицо и вдруг поняла, что боюсь. Не шубы, не свекрови. Боюсь его. Этого чужого человека, который орал на меня из-за того, что я посмела защищать своё.
— Серёжа, – сказала я тихо, отступая к стене. – Успокойся.
Он выдохнул, отвёл взгляд, отошёл к окну. Минуту стоял молча, потом повернулся. Голос был усталым, будничным.
— Слушай, давай так. Не трогай мать. Она поймёт, что ошиблась, и отдаст. Не сейчас, так через неделю. Ну неудобно же ей теперь, она думает, что это подарок. Представь, как она будет чувствовать себя, если ты сейчас заберёшь? У неё сердце схватит. Ты этого хочешь?
— Я хочу, чтобы моя вещь была у меня, – сказала я.
— Будет, – отрезал он. – Я сказал, будет. Но не сейчас. Потерпи.
Он снова включил телевизор, лёг на диван, отвернулся к стене. Разговор был окончен. Я стояла посреди комнаты и понимала, что проиграла. Что шуба не вернётся. Что он на стороне матери. Всегда был и всегда будет. А я в этом раскладе – просто человек, который должен терпеть, ждать и не возникать, потому что мать у него одна, а жён может быть много.
Ночью я лежала без сна и смотрела в потолок. Рядом посапывал Сергей – он заснул быстро, будто ничего не случилось. А я думала о том, что будет дальше. И о том, что самое страшное в этой истории даже не шуба. Самое страшное – это пустота, которая образовалась между нами. И чем дальше, тем она становится шире.
После того разговора прошло ещё две недели. Я перестала спрашивать про шубу. Не потому что смирилась, а потому что поняла бесполезность. Каждый мой вопрос натыкался на глухую стену раздражения или откровенной злости. Сергей стал позже приходить с работы, меньше разговаривать. Я чувствовала, что между нами что-то сломалось, но не знала, как это починить. Да и нужно ли?
В начале декабря выпал первый настоящий снег. Я стояла у окна, смотрела на белые крыши и думала о своей шубе. О том, как она висит сейчас в прихожей свекрови, впитывает чужие запахи, трётся о чужие стены. Глупость, конечно, но мне казалось, что я чувствую это физически.
Сергей в тот выходной возился на балконе. Наводил порядок, собирался заколотить щели на зиму.
Я слышала, как он гремит старыми лыжами, как передвигает коробки. Потом наступила тишина, а через минуту он появился в дверях балкона с моим старым пуховиком в руках.
— Слушай, этот ещё носить будешь или выкинуть? А то тут место надо освободить, я санки хочу поставить.
Я обернулась. Пуховик был старый, ещё докризисный, я давно в нём не ходила. Висел в дальнем углу балкона в пакете, ждал своей участи.
— Да выкинь, наверное, – равнодушно сказала я. – Всё равно он уже маловат, и пятно на рукаве не вывелось.
Сергей сунул руку в карман пуховика, проверяя, нет ли там чего забытого. Вытащил какой-то старый билет, смятую салфетку и вдруг замер. Я увидела, как изменилось его лицо. Он вытащил из кармана сложенный в несколько раз пожелтевший листок.
— Это что? – спросил он, разворачивая бумагу.
Я подошла ближе и сразу узнала. Чек из мехового салона. Тот самый, который я три года назад отдала бухгалтеру для отчёта на работе, а она, наверное, сунула мне обратно, а я засунула в карман пуховика и забыла. Потом пуховик отправился на балкон, а чек так и остался лежать.
Сергей смотрел на цифры. Я видела, как он читает, как шевелятся его губы. Сто восемьдесят тысяч. Он поднял на меня глаза.
— Это что за цифры? – голос был хриплым, незнакомым. – Ты взяла кредит без меня?
Я покачала головой.
— Это не кредит, Серёжа. Это чек. Я тебе говорила тогда, когда покупала. Ты ещё сказал, что дорого, но я же свои деньги тратила, премию тогда дали хорошую, плюс накопления. Помнишь, я ещё полгода до этого откладывала?
Он снова уставился в чек. Потом перевёл взгляд на меня, потом снова на бумажку. Лицо у него было растерянное, даже испуганное.
— Сто восемьдесят, – повторил он. – Ты серьёзно? Я думал… ну, тысяч сорок, может, пятьдесят. Ну, максимум семьдесят. Я ж в этих мехах не разбираюсь.
Я молчала. Мне вдруг стало интересно, что будет дальше. До него начало доходить. Медленно, но доходить.
Сергей сел на табуретку прямо посреди кухни, не снимая куртки. Вертел чек в руках, рассматривал со всех сторон, будто надеялся увидеть там другие цифры.
— И ты её три года носила? – спросил он, не глядя на меня.
— Редко, – ответила я. – Берегла. На выход надевала, раза четыре за зиму, не больше. Она как новая была.
Он вздохнул, потёр лицо ладонями. Я видела, как в нём борется привычное желание защитить мать и только что осознанная реальность. Сто восемьдесят тысяч. Для него это была почти пятимесячная зарплата. Для нас обоих – год ипотечных платежей.
— Слушай, – начал он неуверенно. – Ну, может, она… ну, не знает же. Она думает, это подарок. Я сам ей так сказал.
— Ты сам, – повторила я. – Я тебя не просила так говорить.
Он вскочил, заметался по кухне.
— Да я не со зла! Я хотел, чтобы она спокойно взяла, не отказывалась! Она ж у меня гордая, просто так не возьмёт. А если б я сказал, что на время, она б носить боялась, переживала бы, что испортит. Я думал, ты поймёшь.
— Я понимаю, – сказала я устало. – Ты хотел как лучше. Получилось как всегда.
Он остановился, посмотрел на меня. В глазах было что-то новое. Не злость, не раздражение. Растерянность, смешанная с виной.
— Ань, прости, – сказал он тихо. – Я правда не знал. Если б знал, что она столько стоит, я б никогда… Ну, может, и не никогда, но хотя бы спросил. Честно.
Я промолчала. Его извинения звучали странно. Он жалел не о том, что не спросил, не о том, что нарушил мои границы. Он жалел, что вещь оказалась дорогой. Если бы шуба стоила сорок тысяч, он бы и сейчас не извинялся.
Но я ничего не сказала. Просто смотрела, как он мечется по кухне, как лезет в телефон, открывает сайты с шубами, сравнивает цены, и лицо у него становится всё более растерянным.
— Слушай, – сказал он, поднимая на меня глаза. – А может, ну её? Давай я маме позвоню, скажу, что ошибся, что это не подарок. Пусть вернёт. Купим ей дублёнку, я в рассрочку возьму. Нормально же?
Я пожала плечами.
— Звони.
Он набрал номер. Я слышала гудки, потом голос свекрови в динамике.
— Сынок, заждалась, что не звонишь? Соскучилась уже.
— Мам, привет, – голос Сергея был напряжённым. – Слушай, тут такое дело. Помнишь, я тебе шубу привёз?
— Конечно, помню, доча моя, – голос свекрови звучал ласково и вкрадчиво. – Ношу, теплюсь, спасибо вам с Анечкой огромное.
— Мам, – перебил Сергей. – Там такое дело. Она не подарок. То есть я думал, что подарок, а она… В общем, она дорогая очень. Аня её покупала за свои, копила долго. Нам её вернуть надо.
В трубке повисла тишина. Секунд пять, потом десять. Я почти видела, как лицо свекрови каменеет.
— Вернуть? – переспросила она. Голос стал другим. Холодным, колючим. – То есть ты хочешь сказать, что я у неё ворую?
— Нет, мам, ты что, – заторопился Сергей. – Никто не ворует. Просто недоразумение вышло. Я неправильно понял. Она не дарила, она дала поносить.
— Так зачем ты мне врал? – голос свекрови взлетел на октаву. – Зачем сказал, что подарок, если это не подарок? Я, старый человек, обрадовалась, думала, невестка уважает, а вы надо мной издеваетесь?
— Мам, никто не издевается. Мы просто…
— Что просто? – перебила она. – Я уже и соседкам похвасталась, и в гости ходила, все знают, что невестка одарила. А теперь что? Мне теперь по дворам ходить, собирать сплетни, что я чужое таскаю?
— Мам, ну при чём тут соседки?
— При том! – закричала она. – Ты меня перед людьми позоришь! Я уже старая, мне репутация дорога! А вы с этой… с твоей женой, значит, решили меня опозорить на старости лет?
Сергей посмотрел на меня растерянно. Я стояла, скрестив руки на груди, и слушала. Знакомая песня. Сейчас начнётся про сердце, про давление, про то, что она мать и что мы её не жалеем.
— Мам, успокойся, – попробовал он снова. – Никто тебя не позорит. Просто верни шубу, и всё.
— Не верну! – отрезала она. – Подарок есть подарок. Ты мне её принёс, своими руками вручил, сказал, что невестка хочет меня порадовать. Я поверила. А теперь вы с ней спелись и решили меня обмануть? Нет уж, сынок. Подарки назад не забирают. Так в приличных семьях не делают.
— Мам, но это не твоя вещь!
— Моя, раз подарили, – голос свекрови стал железным. – И хватит об этом. Приезжайте в воскресенье, я пирогов напекла. А шубу не трогайте. Стыдно должно быть, что у старой матери отбираете.
Она бросила трубку. Сергей уставился на телефон, потом перевёл взгляд на меня.
— Ты слышала?
Я слышала.
— И что делать?
Я пожала плечами.
— Ты мужчина. Ты мать. Ты и решай.
Он заметался по кухне снова.
— Да как я решу? Она ж не отдаст. Ты слышала, она ж не отдаст. У неё сердце схватит, если я сейчас надавлю. Она ж больная, старая. Ань, ну потерпи ещё немного. Может, она сама одумается?
Я смотрела на него и молчала. Внутри всё сжалось в тугой узел. Не отдаст. Конечно, не отдаст. И он не заставит. Никогда не заставит. Потому что мать для него важнее. Важнее меня, важнее моих чувств, важнее моих денег, важнее всего.
Я развернулась и ушла в спальню. Легла лицом к стене и закрыла глаза. Сергей ещё долго ходил по квартире, звонил кому-то, кажется, другу, советовался, я слышала обрывки разговора. Потом затих. Пришёл, лёг рядом, попробовал обнять. Я отодвинулась.
— Ань, ну прости, – прошептал он. – Я придумаю что-нибудь.
Я не ответила. Я думала о том, что чек, который он нашёл, ничего не изменил. Он просто открыл ему глаза на цену. Но не на то, что за этой ценой стоит. Не на то, что мои вещи, мои деньги, моя жизнь принадлежат мне, а не его матери. Не на то, что он предал меня, даже не заметив этого.
И я вдруг поняла, что жду уже не шубу. Я жду, когда он наконец сделает выбор. И боюсь этого момента, потому что заранее знаю, каким он будет.
После того разговора прошло три дня. Сергей ходил сам не свой, всё время молчал, на вопросы отвечал односложно. Я видела, что он что-то обдумывает, но не вмешивалась. Моё терпение давно лопнуло, и внутри поселилась какая-то холодная пустота. Я уже не ждала от него защиты. Я просто ждала, чем это всё кончится.
В четверг вечером он пришёл с работы раньше обычного. Я готовила ужин на кухне, когда услышала, как хлопнула дверь. Его шаги были тяжёлыми, решительными. Он зашёл на кухню, встал в дверях, и я сразу поняла: что-то случилось.
— Аня, одевайся, – сказал он. Голос звучал глухо, но твёрдо. – Поедем к матери.
Я выключила плиту, вытерла руки полотенцем.
— Зачем?
— Заберём шубу, – ответил он, не глядя мне в глаза. – Хватит. Я решил.
Я смотрела на него и не верила. Три года брака, два месяца этой истории, и вдруг – решил.
— Ты уверен? – спросила я осторожно. – У неё же сердце.
Сергей дёрнул плечом.
— Переживёт. Я с ней поговорю по-хорошему. Объясню. Она поймёт.
Я усмехнулась про себя. Он всё ещё верил, что с его матерью можно договориться по-хорошему. Но спорить не стала. Сняла фартук, надела куртку. Мы вышли на улицу. В машине молчали всю дорогу. Я смотрела в окно на заснеженные улицы и думала о том, что будет через час.
Свекровь открыла дверь не сразу. Когда мы вошли, она стояла в прихожей, подбоченясь, и взгляд у неё был такой, будто она уже знала, зачем мы приехали. Шубы на вешалке не было.
— Проходите, гости дорогие, – сказала она с ехидцей. – Давно не появлялись. Думала, забыли про мать.
— Мам, мы по делу, – начал Сергей, раздеваясь.
— Я сразу вижу, что по делу, – перебила она. – Небось опять про шубу разговоры? Я же тебе по телефону всё сказала.
— Мам, давай сядем и поговорим спокойно, – Сергей прошёл в комнату, я за ним. Свекровь осталась стоять в дверях, скрестив руки на груди.
— Мне и стоять хорошо, – отрезала она. – Говори, раз приехал.
Сергей глубоко вздохнул. Я видела, как ему трудно. Он всегда боялся материного гнева, всегда уступал, всегда прогибался. И сейчас пересиливать себя было тяжело.
— Мам, – начал он. – Та шуба, которую я привёз, она не подарок. Я ошибся. Аня копила на неё долго, деньги большие. Нам очень нужно её вернуть. Я тебе куплю другую, хорошую дублёнку, теплее и современнее. Честно.
Свекровь молчала. Смотрела на сына, и лицо её каменело с каждой секундой.
— Значит, ошибся, – повторила она медленно. – Три года живёте, два месяца я шубу ношу, а теперь вдруг ошибся.
— Ну да, мам. Я же не знал, сколько она стоит.
— А если б знал, что изменилось бы? – в голосе свекрови появилась сталь. – Если б она стоила пять тысяч, ты б мне её оставил? Я для тебя, сынок, пять тысяч стою?
— Мам, ты что? При чём тут это?
— При том, – она шагнула в комнату, остановилась напротив него. – Я тебя родила, выкормила, вырастила, ночей не спала, последнее отдавала. А ты сейчас из-за тряпки, из-за бабы своей, пришёл у матери отбирать?
— Я не отбираю, я прошу…
— Ты просишь? – перебила она. – Ты требуешь! Привёз, отдал, а теперь назад забираешь? Да как это в глазах людей выглядит? Я уже всем сказала, что невестка одарила, спасибо ей говорила. А теперь что? Сказать, что обманулась, что сын с женой меня на старости лет кинули?
— Мам, никто тебя не кидает. Мы просто…
— Вы просто хотите меня опозорить! – голос свекрови сорвался на крик. – Чтобы все соседи пальцем показывали: вон та, у которой невестка шубу отобрала! Чтобы я от стыда сгорела!
Она вдруг схватилась за сердце, пошатнулась. Сергей рванул к ней.
— Мам, мам, что с тобой? Ты чего? Сядь!
Он подхватил её под руку, усадил в кресло. Свекровь тяжело дышала, прижимала руку к груди, глаза закатывались.
— Сердце… – прошептала она. – Давление… Скорую вызови…
Сергей заметался, схватил телефон. Я стояла в стороне и смотрела. Я видела эти спектакли не раз. Видела, как она умело давила на жалость, как ловко переводила стрелки, как закатывала глаза ровно настолько, чтобы испугать, но не потерять сознание. Я не верила ни секунды. Но Сергей верил. Всегда верил.
— Не надо скорую, – вдруг сказала свекровь слабым голосом. – Не надо… Я таблетку выпью… Если сын родной мать до инфаркта доводит, то и жить незачем…
Она всхлипнула, закрыла лицо руками. Плечи её тряслись. Сергей стоял на коленях перед креслом, гладил её по голове, бормотал что-то успокаивающее.
— Мам, прости, мамочка, не плачь, я не хотел… Всё хорошо, не надо скорую, успокойся…
Я смотрела на эту картину и чувствовала, как внутри меня что-то умирает. Последняя надежда, последняя вера в то, что он сможет поступить правильно, таяла на глазах.
Свекровь подняла голову, посмотрела на меня поверх плеча сына. В глазах её не было ни боли, ни слёз. Только торжество. Холодное, спокойное торжество победителя.
— Серёженька, – прошептала она. – Ты не переживай. Я не держу зла. Забирайте шубу, если она вам так нужна. Я переживу. Я старая, мне много не надо. Лишь бы вы счастливы были.
Сергей обернулся ко мне. Лицо у него было красное, глаза блестели.
— Ты довольна? – спросил он с такой злостью, что я отшатнулась. – Добилась своего? Мать чуть не убила!
— Я ничего не добивалась, – ответила я тихо. – Я просто хочу свою вещь назад.
— Свою вещь! – передразнил он. – Из-за вещи родного человека в гроб вогнать готова! А если б с ней что случилось? Ты бы потом с этим жила?
Я молчала. Смотреть на него было невыносимо. Он стоял на стороне матери. Снова. Всегда.
Свекровь поднялась с кресла, шатаясь, опираясь на подлокотник. Сделала шаг, другой, вышла в прихожую. Мы пошли за ней. Она открыла шкаф, достала с верхней полки большой пакет. Я сразу узнала его – в таком пакете я принесла шубу из салона три года назад.
— На, – сказала свекровь, протягивая пакет мне. Руки у неё дрожали, голос срывался. – Забирай. Носи на здоровье. А я уж как-нибудь в своём драпе похожу. Мне не привыкать.
Сергей шагнул к ней, обнял.
— Мам, ну зачем ты так? Мы не хотели…
— Всё, всё, – она погладила его по голове. – Идите уже. Счастливо вам. А меня не забывайте, звоните иногда.
Я взяла пакет. Он был лёгкий, почти пустой. Я заглянула внутрь и обмерла. Там лежала шуба. Но это была не моя шуба.
Я вытащила её. Мех был тусклый, свалявшийся местами, подкладка порвана, один рукав вывернут наизнанку, пуговицы болтались на нитках. От неё пахло потом, кухней и дешёвыми духами. Моя шуба, которую я берегла как зеницу ока, которую надевала четыре раза за зиму, выглядела так, будто в ней спали, в ней работали, в ней носили картошку с рынка.
— Это что? – спросила я, и голос мой дрогнул.
— Как что? Шуба твоя, – ответила свекровь, глядя мне прямо в глаза. Взгляд был спокойным, даже наглым. – Я ж её носила, не в шкафу держала. Для того и давали, чтоб носить.
— Вы её угробили, – сказала я.
Свекровь всплеснула руками.
— Ах, угробила! Слышишь, Серёжа? Я, значит, угробила! Я, старая, больная, два месяца носила, берегла, а она говорит – угробила! Да если б я знала, что такая благодарность будет, я б её и не брала вовсе!
Сергей стоял между нами, переводя взгляд с меня на мать и обратно. Лицо у него было растерянное, но я видела, в чью сторону он склоняется.
— Ань, ну чего ты, – начал он. – Ну поносила немного, подумаешь. В химчистку сдашь, и будет как новая.
— В химчистку? – я рассмеялась, но смех вышел злым, истеричным. – Ты посмотри на неё! Это не поносила, это убили вещь! Мех вытерт, подкладка в дырах, пуговицы… Ты вообще видишь?
— Вижу, – огрызнулся он. – Вижу, что мать из-за тебя чуть не умерла, а ты с тряпкой носишься. Радуйся, что вернули вообще. Могла бы и не вернуть, между прочим. Подарок, считай.
Я смотрела на него и не верила своим ушам. Он стоял и говорил это мне. В лицо. После всего, что было.
— Значит, я должна радоваться, что мне вернули мою же вещь в таком состоянии?
— А что ты хотела? – вмешалась свекровь. – Чтобы я её в рамку повесила и любовалась? Вещь для того, чтобы носить. Я носила. Если ты такая нежная, не надо было давать.
— Я не давала! – закричала я. – Твой сын без спроса отнёс! А ты знала, что не подарок, но делала вид!
Свекровь схватилась за сердце снова, но на этот раз я не повелась. Я смотрела на неё и видела только злорадство в прищуренных глазах. Она сделала это специально. Носила шубу каждый день, не жалела, трепала, чтобы я получила её назад испорченной. Чтобы отомстить за то, что посмела требовать своё.
— Забирай и уходите, – сказала свекровь устало. – Сил моих нет на вас смотреть. Сын пришёл мать добивать, невестка вещи отбирает. Хороша семейка.
Сергей схватил меня за локоть, потащил к двери.
— Пошли. Хватит. Уже поздно.
Я вырвала руку, взяла пакет с остатками моей шубы и вышла в подъезд. Сергей шёл сзади, молчал. В машине мы тоже молчали. Я сжимала пакет на коленях и смотрела в одну точку.
Дома я разложила шубу на полу. Осмотрела внимательно. Всё было плохо.
Мех на спине вытерт почти до кожи, на рукавах – катышки и грязь, подкладка порвана в трёх местах, две пуговицы оторваны, одна треснула пополам. Карманы были забиты каким-то мусором, огрызками, старыми трамвайными билетами. Моя шуба, моя гордость, моя мечта – превратилась в тряпку.
Сергей зашёл, посмотрел, отвернулся.
— В химчистку сдай, – буркнул он. – Восстановят.
— Ты идиот или притворяешься? – спросила я тихо. – Это не восстанавливается. Это убитая вещь. Твоя мать специально её угробила. Ты понимаешь?
Он резко обернулся.
— Не смей так про мать! Она не специально! Она носила, потому что ей холодно! Ты бы лучше порадовалась, что у неё теперь тёплая вещь была два месяца, а не истерики закатывала!
Я смотрела на него и вдруг поняла, что больше не злюсь. Злость прошла. Осталась только усталость и пустота.
— Серёжа, – сказала я. – Ты правда не видишь? Она использовала меня, использовала тебя, использовала мою вещь. И будет использовать дальше. Всегда. А ты будешь это покрывать. Потому что мать.
Он молчал. Стоял, сжав кулаки, и молчал.
Я аккуратно сложила шубу обратно в пакет, убрала на антресоль. Туда же, где она висела раньше. Только теперь это была не моя гордость. Это был мёртвый груз, напоминание о том, как легко можно растоптать чужое, если за этим чужим никто не стоит.
Ночью я опять не спала. Лежала и смотрела в потолок. Рядом ворочался Сергей. Он что-то хотел сказать, но не говорил. Я чувствовала его вину, его растерянность. Но мне было всё равно.
Я думала о том, что будет дальше. И о том, что шуба, которую я так любила, теперь испорчена. И о том, что дело совсем не в шубе. И о том, что я, кажется, приняла какое-то решение, сама ещё не осознавая его до конца. Но оно уже зрело где-то глубоко внутри, и остановить его было нельзя.
После той ночи прошла неделя. Я почти не разговаривала с Сергеем. Мы существовали в одной квартире как чужие люди: он уходил на работу, я уходила на работу, вечерами он смотрел телевизор, я сидела в телефоне или читала. Иногда он пытался заговорить, спрашивал, что готовить на ужин, не нужно ли чего купить. Я отвечала односложно и отворачивалась. Шубу я больше не доставала. Пакет так и лежал на антресоли, и каждый раз, проходя мимо, я чувствовала тяжесть в груди.
В субботу утром Сергей уехал к матери. Сказал, что надо помочь с продуктами, заодно проведать, как у неё здоровье после того случая. Я не возражала. Мне было всё равно. Я сидела на кухне, пила кофе и смотрела в окно на серое декабрьское небо.
Вернулся он через три часа. Я услышала, как хлопнула дверь, как он долго возится в прихожей, потом тяжёлые шаги на кухню. Он вошёл и остановился в дверях. Вид у него был странный: растерянный и злой одновременно.
— Ну как там твоя мама? – спросила я без интереса.
Сергей молчал. Потом подошёл к столу, сел напротив, уставился в одну точку.
— Ань, – сказал он наконец. – Я у неё был. И знаешь, что я увидел?
— Что?
— Шубу, – он поднял на меня глаза. – Твою шубу.
Я не поняла.
— Какую шубу? Она же у меня.
Он покачал головой.
— Не та. Я сначала тоже не понял. Прихожу, а в прихожей на вешалке висит норковая шуба. Я думал, может, новая, подруга какая оставила. А она выходит, и на ней такая же. Я говорю: мам, а это что? А она… – он запнулся. – Она сказала, что купила. По случаю, дёшево. У знакомой.
Я смотрела на него и не понимала, к чему он клонит.
— И что?
— А то, – он встал, заходил по кухне. – Я когда уходил, в прихожей остановился, посмотрел внимательно. Аня, это твоя шуба. Я узнал. У неё подкладка с твоими инициалами, ты же вышивала, помнишь? Я ещё смеялся тогда.
Я вспомнила. Действительно, когда купила шубу, попросила в ателье вышить на подкладке маленькие инициалы. Глупость, конечно, но мне хотелось пометить, что это моё. Инициалы были с внутренней стороны, почти незаметные. Сергей тогда надо мной подшучивал: боишься, что в гардеробе перепутают?
— Значит, она врала, – медленно сказала я. – Врала, что носила, что берегла. Она просто подменила шубу.
Сергей остановился, посмотрел на меня.
— Что значит подменила?
Я встала, вышла в коридор, достала с антресоли пакет.
Вернулась на кухню, вытряхнула содержимое на пол. Уродливая, убитая шуба упала к нашим ногам.
— Посмотри, – сказала я. – Это не моя шуба. Моя была новая, почти не ношеная. А это – старьё, дешёвка, которую она, может, на рынке за копейки купила. Она просто отдала мне эту рухлядь, а мою оставила себе. И носила всё это время, пока я тут с тобой скандалила.
Сергей смотрел на шубу на полу, и лицо у него медленно менялось. Сначала недоверие, потом понимание, потом что-то, похожее на ужас.
— Не может быть, – прошептал он. – Мать не могла… Она же не такая…
— Она такая, – сказала я устало. – Она всегда была такой. Ты просто не хотел видеть.
Он рванул к двери.
— Я к ней. Сейчас же. Разберусь.
Я не пошла. Смысл? Я села на стул, обхватила себя руками и стала ждать. Внутри было пусто и холодно. Я знала, чем это кончится. Знала, но всё равно ждала.
Сергей вернулся через два часа. Я услышала, как он поднимается по лестнице – шаги были тяжёлые, медленные. Дверь открылась, он вошёл, не раздеваясь, прошёл на кухню, сел за стол. Молчал долго, потом поднял на меня глаза. Они были красные, растерянные, как у ребёнка.
— Она не отдаёт, – сказал он глухо. – Сказала, что это её. Что это она купила три года назад, а ту, другую, я ей привёз по ошибке. Что я перепутал. И что я должен выбирать: или она, или ты.
Я молчала.
— Ань, – он потянулся ко мне, хотел взять за руку. – Я не знаю, что делать. Она плакала, кричала, опять сердце хватала. Соседку позвала, та на меня орала, что я мать убиваю. Я ушёл. Просто взял и ушёл.
Я смотрела на него и вдруг почувствовала не злость, не обиду, а жалость. Он был жалок. Взрослый мужик, который не мог противостоять собственной матери. Который всю жизнь прогибался и теперь не знал, как выпрямиться.
— Серёжа, – сказала я тихо. – Ты правда не понимаешь? Выбор уже сделан. Ты сделал его, когда без спроса отнёс мою вещь. Ты сделал его, когда поверил ей, а не мне. Ты делаешь его каждый день, каждую минуту. И всегда выбираешь не меня.
Он поднял голову, посмотрел с надеждой.
— Ты простишь? Я всё исправлю. Я поговорю с ней ещё раз, я…
— Нет, – перебила я. – Не надо. Не нужно больше говорить. Я устала.
Я встала, вышла из кухни. Достала с антресоли старый чемодан, открыла шкаф и начала собирать вещи. Сергей прибежал, заметался рядом.
— Ты что? Ты куда? Аня, не дури. Ну поссорились, ну бывает. Остынь, завтра поговорим.
Я не отвечала. Складывала джинсы, свитера, бельё. На дно чемодана положила ту самую убитую шубу. Пусть будет напоминанием. Если я когда-нибудь забуду, зачем ушла, посмотрю на неё и вспомню.
— Аня, – голос Сергея стал злым. – Ты из-за тряпки уходишь? Из-за шубы? Ты серьёзно? Бросаешь мужа из-за вещи?
Я остановилась, посмотрела на него. Он стоял в дверях спальни, сжав кулаки, и в глазах у него было непонимание. Настоящее, искреннее непонимание.
— Серёжа, – сказала я. – Я ухожу не из-за шубы. Шуба – это просто мех. Я ухожу из-за того, что для тебя важнее, чтобы мама была довольна, чем чтобы я была счастлива. Из-за того, что ты не защитил меня. Никогда. Даже когда она врала в лицо, даже когда уничтожила мою вещь, ты всё равно был на её стороне.
— Она мать, – выдохнул он.
— А я жена, – ответила я. – Была.
Я застегнула чемодан, надела куртку. Сергей стоял и смотрел. Он не пытался остановить. Может, не верил, что я уйду. А может, уже не хотел останавливать.
В дверях я обернулась.
Ключи я оставлю на тумбочке. Документы свои заберу. За остальным приеду, когда ты будешь на работе.
— Аня, – позвал он. Голос дрогнул. – А как же мы?
Я покачала головой.
— Нет никаких мы, Серёжа. Есть ты и твоя мама. Так было всегда. Я просто мешала.
Я вышла в подъезд, закрыла за собой дверь. Спускалась по лестнице и чувствовала, как с каждым шагом становится легче. Будто тяжеленный груз, который я тащила годами, оставался там, наверху, за той дверью.
На улице падал снег. Крупные хлопья ложились на плечи, на чемодан, на волосы. Я поймала такси, назвала адрес подруги. Она давно звала пожить, пока не найду квартиру. Я откладывала, надеялась, что обойдётся. Не обошлось.
В машине я достала телефон, набрала сообщение свекрови. Коротко: «Шубу оставляю вам. Носите на здоровье. Вы её заслужили». И заблокировала номер.
Подруга встретила, обняла, ничего не спрашивала. Накормила ужином, постелила в комнате. Я лежала на чужой кровати, смотрела в чужой потолок и думала о том, что будет завтра. О том, что надо искать квартиру, перевозить вещи, подавать на развод. О том, что Сергей, наверное, сейчас сидит на кухне и не понимает, что случилось. О том, что его мать, скорее всего, довольно улыбается, накинув на плечи мою шубу.
Но странное дело – мне не было больно. Не было обидно. Было только спокойно и пусто, как после долгой болезни, когда температура наконец спадает и ты просто лежишь и смотришь в потолок, чувствуя слабость и облегчение.
Я уснула быстро и без снов. Впервые за долгие месяцы.
Через месяц я сняла маленькую квартирку на окраине. Однушку с убитой мебелью и старыми обоями, но свою. Сергей звонил несколько раз, просил вернуться, обещал поговорить с матерью, заставить её отдать шубу. Я слушала молча, потом сказала: «Документы на развод я подала. Приходи в загс расписаться, когда скажут». Он замолчал, потом бросил трубку. Больше не звонил.
В загс он не пришёл. Прислал записку, что согласен на развод, и доверенность на адвоката. Я подписала всё одна, даже не видя его. Свекровь, говорят, ходила по району в моей шубе, хвасталась, какая у неё невестка была хорошая, подарок сделала на память. Я только усмехнулась, когда мне это передали.
В новой квартире почти не было вещей. Я купила раскладной диван, стол, пару стульев. Жила скупо, донашивала старое. Шубу ту, убитую, я так и не выкинула. Лежит на дне чемодана, напоминание. Иногда я достаю её, смотрю на вытертый мех, на рваную подкладку и думаю: а ведь если бы не она, я бы так и жила с ними. Терпела, ждала, надеялась. А теперь я свободна.
За окном январь, морозно и солнечно. Я сижу на кухне, пью кофе, смотрю на снег. В новой жизни нет места старой боли. И это, наверное, самое главное.